Принцесса и Бродяга

      Тёмное подземное помещение пахло сыростью, краской и старым бетоном. В углу стояла ржавая бочка, из которой торчали окурки; на полу – пятна масла и чьи-то чёрные кроссовки. Единственным источником света была тусклая лампа на проводе – она раскачивалась от сквозняка, заставляя тени плясать по стенам, покрытым слоями граффити.       Денки Каминари стоял на лесах, доводил до ума огромное панно. В маске, с баллончиком в руке, он казался чужим – будто не имел к этой жизни никакого отношения. Сзади кто-то вошёл. Бесшумно. Но Денки почуял – слишком хорошо он знал эту походку. – Пикачу! – голос Серо разнёсся под сводами, как взрыв. – Денки, твоего геморроя, ты где? – Ну что ты орёшь? – Денки стянул маску и спрыгнул с лесов. Широко улыбнулся, демонстрируя все зубы. – Я тут, я тут.       Ханта уже отступил на несколько шагов, разглядывая стену. Свет от лампы выхватывал массивный портрет – дракона, который рвал цепи. – Решил превзойти самого себя? – спросил Серо. – Ты чего, это же наш дом, – Денки спрыгнул на бетонный пол, отряхнул руки. – Наш. Всех нас. – Что верно, то верно.       В этот момент снаружи донеслись смех, лязг металла и гул моторов. Дверь – ржавое железное полотно – с противным скрипом отворилась, и в проёме показалась знакомая троица. Девушка в розовых тату, красноволосый парень с байком и белокурый, вечно хмурый, который уже закатывал глаза. – Ёу, Изи! – Мина спрыгнула с байка, даже не заглушив мотор. Её коралловые волосы пружинками скакали от любого движения, на руках и шее – всё в розовых татуировках, будто её рисовали фломастерами. – Слышь, Пинки, давай зубы в ноги – и взяла свой байк! – рыкнул Бакуго, ставя свой чёрный мотоцикл у стены. – Да-да, сейчас, – Мина картинно закатила глаза, но улыбнулась. – А ты где дрыхнуть планировал? – спросил Эйджиро, кивая Изи. – Или на крыше опять? – А у нас когда-то было не на крыше? – хмыкнул тот в ответ.       Всё это было похоже на спектакль. Привычный, многократно повторённый, но всё равно настоящий. В этой подземке никто не притворялся. Здесь не было «правильного» и «неправильного». Были свои, чужие, и свои деньги, которые тратили в тот же вечер на еду, бензин или дешёвое пойло.       Их никто не учил, как быть семьёй. Просто так сложилось.       Денки задумчиво провёл пальцем по свежей краске. Подземка пахла свободой – той самой, за которую можно влететь в полицию или просто потерять всё. Но им было плевать. Они жили последними копейками, искали, где бы переспать, ходили в одной одежде по неделе.       Но в отличие от тех, кто наверху – в тёплых домах с чекушками и ипотекой, – они жили. Не существовали. Жили на полную катушку, даже если эта «полная катушка» умещалась в одну комнату без окон.       Особняк Тодороки встречал всех своей тишиной. Той тишиной, которая давит на уши, когда в доме слишком много денег и слишком мало жизни. – Шото!       Голос отца разорвал эту тишину, как удар хлыста. Девушка вздрогнула, но через секунду уже бежала вниз по лестнице – платье шуршало, каблуки цокали по мрамору, и каждый шаг отдавался в груди.       Энджи Тодороки стоял в центре гостиной. Он был огромным – не столько ростом, сколько присутствием. Казалось, он заполняет собой всё пространство, не оставляя места для воздуха. – Да, отец?       Шото опустила голову. Это было рефлексом, выработанным годами: никогда не смотреть ему в глаза. Никогда не показывать, что ты думаешь и чувствуешь. Особенно – что ты чувствуешь. – Я отменил все твои встречи и вечерние занятия, – голос отца звучал ровно, холодно, как приговор. – Сегодня в нашем доме будет званый ужин.       Он сделал паузу, и в этой паузе Шото услышала, как где-то в коридоре прошла служанка. Отец проводил её взглядом – долгим, тягучим, похотливым, неприятным. Шото не подняла головы, но знала этот взгляд. Она видела его слишком часто. – Прибудут лучшие и богатейшие семьи нашей префектуры, – продолжил он, возвращаясь к дочери. – Семья Яойорозу тоже будет. С сыном, Момо. Я надеюсь на твоё врождённое обаяние.       Она знала, что будет дальше. Знала ещё до того, как он открыл рот. – Ваш союз мог бы сплотить две крупнейшие корпорации во всей Японии.       Шото не подняла головы. Губы её дрогнули, но она заставила себя улыбнуться – той улыбкой, которую отец хотел видеть. – Я тебя не подведу, отец. – А до вечера ты можешь быть свободна.       Он уже развернулся и направлялся к кухне, где мелькнула фигура очередной служанки, спешащей убраться с его пути. – Хорошо, отец.       Она вышла из гостиной медленно, ровно, чтобы не показать, как дрожат ноги. Только когда дверь её спальни закрылась за ней, Шото позволила себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких с тихим, почти беззвучным стоном. Она прислонилась спиной к двери и закрыла глаза.       «Пусть думает, что я буду на этом вечере.»       Она подошла к туалетному столику, села перед зеркалом. В нём отражалась чужая девушка – идеальная, послушная, мёртвая внутри. Шото провела пальцами по щеке. Кожа была гладкой, холодной.       Она достала из ящика парик – чёрный, с синими переливами. Мягко провела по нему рукой, ощущая синтетические пряди. Надела его, поправила, чтобы он лежал ровно. На глаза тут же лёг смоки-айс – плотный, тёмный, почти агрессивный. Она смотрела на себя в зеркало и видела, как исчезает «дочь Энджи Тодороки». И как появляется кто-то другой. Она сняла с себя платье – дорогое, безупречное, ненавистное. Надела то, что привёз Тойя: спортивный топ, широкие штаны, сетчатую кофту. А сверху – кожанку. Она скрипнула, когда Шото застегнула молнию.       В зеркале отражалась уже не она. Другая девушка. Свободная. Живая. Настоящая. Шото взяла чёрный карандаш и подвела шрам на глазу. Жирная линия прошла по старому рубцу, делая его заметнее, агрессивнее. Теперь он был не просто напоминанием о прошлом – он был вызовом.       «Совсем как у Тойи.»       Она спустилась в кухню, но там её уже ждали. – Мисс Шото! – Руцую подбежала к ней, на ходу оглядываясь на коридор, где всё ещё был слышен голос отца. – Ваш отец ещё долго будет в своём кабинете. А господин Тойя уже ждёт вас снаружи.       В глазах служанки – страх и надежда одновременно. Шото знала, что Руцую рискует работой, а может быть, и большим, каждый раз, когда помогает ей сбежать. Это была плата, о которой Шото не любила думать. Но которая всегда была с ней. – Спасибо, Руцую.       Она выскользнула через чёрный ход – металлическая дверь мягко щёлкнула за спиной, и Шото замерла на мгновение, прислушиваясь. Ни шагов. Ни голосов. Только ветер, который гулял между старыми гаражами и поднимал с асфальта сухие листья.       Тойя стоял у старой ограды. Высокий, худой, в чёрной куртке, с огненными волосами, которые она узнала бы из тысячи. Даже в темноте они горели, как угли.       Он не обернулся. Просто ждал. Знал, что она придёт. Всегда знал. – Тойя!       Слова вырвались сами собой – громче, чем она планировала. Она бросилась к нему, и он поймал её, как ловят падающую звезду – чтобы не разбилась.       Его руки сомкнулись вокруг неё, крепко, до хруста в рёбрах. Так он обнимал её только в детстве. Перед тем, как уйти. Перед тем, как обещать вернуться. И он вернулся. Он всегда возвращался.       Шото уткнулась лицом в его куртку. От неё пахло бензином, сигаретами и чем-то чужим – не тем, чем пах её дом. Но это был запах свободы. И она вдыхала его, как воздух после долгого пребывания под водой. – Я тоже очень рад тебя видеть, – голос Тойи был низким, хрипловатым.       Он аккуратно провёл рукой по её парику – нежно, почти невесомо, будто боялся разрушить иллюзию, что она здесь, что она настоящая. Его пальцы задержались на секунду у виска, и он вдохнул. Запах, который не был запахом дома, но почему-то напоминал о нём. О том времени, когда они были детьми и ещё не знали, что такое страх. – Но нам нужно спешить, – он отстранился первым, и в его голосе снова появилась сталь. – Пока отец не понял, что тебя нет.       Они не побежали. Просто пошли быстро – так, чтобы не привлекать внимания. Мимо старых фонарей, которые горели тусклым жёлтым светом. Мимо запертых ворот, за которыми спали чужие дома. Мимо пустого переулка, где на стене кто-то оставил тег – яркий, дерзкий, незаконный.       И остановились.       Глянцево-чёрный мотоцикл стоял в тени, словно прятался. Он был низким, хищным, с узкими фарами, которые смотрели вперёд, как звериные глаза. – Это твой? – Шото коснулась пальцами руля. Металл был холодным. – Да. – Тойя уже надевал шлем, и голос его звучал приглушённо. – Сегодня ты окажешься на своих первых гонках.       Он протянул ей второй шлем – чёрный, с тонированным стеклом. Она взяла его, и внутри что-то дрогнуло. Не от страха. От предвкушения. – Он с голосовой передачей, – объяснил он, пока она натягивала шлем на голову. – Так что меня будешь слышать, даже если ты не захочешь меня слушать.       Она усмехнулась, хотя он не видел её улыбки под стеклом. Застегнула ремешок, поправила парик. Села позади него на сиденье, обхватила руками его талию, прижалась грудью к его спине. Через куртку чувствовалось, как бьётся его сердце – спокойно, ровно. Как будто он делал это тысячу раз.

Мотор взревел.

      И они сорвались с места.       Мир смазался в один поток огней и теней. Холодный воздух ударил в лицо, и Шото невольно зажмурилась, но через секунду открыла глаза. Мимо проносились дома, деревья, фонари. Город исчезал в зеркале заднего вида.       И тогда в наушнике раздался его голос – чёткий, спокойный, как приказ. – Тебе нужно запомнить только одну вещь. Ты – Ресме. Я – Даби. Никаких настоящих имён и фамилий. Поняла?       Она вдохнула – полной грудью, до боли в лёгких. – Да.       И прижалась к нему крепче. Впервые за долгие годы Шото не думала о том, что будет завтра. Она просто летела вперёд, туда, где горели огни другой жизни.       Вот оно.       Это то, что называют свободой.       Я не знала, что она может быть такой – осязаемой, тёплой, живой. Ветер бьёт в лицо, выбивает слёзы, путает волосы под шлемом. Сердце колотится где-то в горле, и каждый удар отдаётся во всём теле. Я чувствую каждую клетку своего тела – впервые за долгие годы. Я не просто существую. Я живу.       Кажется, я расставила руки в стороны. Наверное, это глупо. Наверное, со стороны я выгляжу как сумасшедшая. Но мне плевать. Я чувствую себя невесомой, как облако, которое подхватил утренний ветер и понёс над городом. Как будто я могу взлететь в любую секунду. – Юху!       Мой крик разрывает ночной воздух. И мне кажется, его можно услышать на другом конце планеты. Или хотя бы там, далеко позади, в том большом холодном доме, где меня ждали.       Там – отец. Там – званый ужин. Там – Момо Яойорозу с его безупречной улыбкой.       А здесь – брат. Ветер. Свобода.       Я зажмуриваюсь на секунду, и в этой темноте перед глазами всплывает картина. Такая старая, что края уже выцвели, но я помню каждую деталь. Воспоминания       Маленькая девочка в ночной рубашке. Холодный каменный пол. Мама на коленях – она плачет, закрыв лицо руками. Папа стоит в дверях и молчит. А брат... брат стоит с чемоданом, и он такой же высокий, каким я запомнила его навсегда. – Братик!       Я тогда побежала к нему, босиком по холодному полу. Вцепилась в его куртку так, будто это могло остановить его. Будто моя любовь могла быть тяжелее его чемодана. – Не уходи, пожалуйста! Не уходи!       Он обнял меня. Так крепко, что у меня перехватило дыхание. Так, будто он делал это в последний раз. Я чувствовала, как дрожит его куртка – или это дрожала я? – Всё будет хорошо, – прошептал он, и его голос был мягким, как одеяло, в которое я закутывалась по ночам. – Только подожди чуть-чуть.       Он приподнял моё лицо за подбородок, заглянул в глаза. И сказал то, что никто не должен был слышать. Только я. – Запомни, Шото. Перестань существовать. Начни жить. Живи на всю катушку, как никто не может.       Он ушёл. Я стояла на пороге, сжимая в кулаке пустоту, и смотрела, как его фигура становится всё меньше и меньше.       Но я знала. Знала, что мы ещё увидимся. Потому что он обещал.       И он сдержал обещание.       Я открываю глаза. В лицо снова бьёт ветер, но теперь я улыбаюсь. Потому что я здесь. Потому что я – Ресме. Потому что я наконец-то делаю то, что он просил.       Я живу.       Мы как раз проезжали по мосту – тому самому, с которого открывался вид на весь город. И в этот момент я поняла, что такое «остановить мгновение».       Небо было малиновым. Не розовым, не оранжевым – а именно малиновым, как будто кто-то пролил на него целое ведро краски, и она растекалась, смешиваясь с синевой надвигающейся ночи. Огни города зажигались один за другим, как маленькие звёзды, которые кто-то зажигал специально для меня.       Эмоции заполнили всю голову. Они были слишком большими для моего тела, слишком громкими для тишины. Я больше не могла их контролировать. – Я поняла, Даби! Я всё поняла!       Мой голос разнёсся над мостом, над водой, над всем городом. Мне казалось, что его может услышать каждый. И пусть. Пусть весь мир знает, что я поняла. Что я наконец-то проснулась.       Тойя что-то сказал в ответ – я не расслышала, но почувствовала, как он чуть прибавил газу. Байк рванул вперёд, и я прижалась к его спине крепче.       Ехать нам было недолго. Вскоре мы свернули в какой-то переулок, потом ещё один, и ещё – пока не оказались в лабиринте высоток. Здесь свет заката уже не проникал. Тени ложились на асфальт тяжёлыми чёрными пятнами, и казалось, что вокруг наступила глубокая ночь, хотя на самом деле было всего лишь начало вечера.       Мотор заглох. Тишина ударила в уши после долгого рёва.       Я сняла шлем и огляделась. Темнота. Только тусклый свет фонарей, которые горели через один. Где-то капала вода. И тишина – такая густая, что можно было порезать.       А потом я заметила её.       Она стояла в трёх шагах от нас. Блондинка. Школьная форма. И шлем, который она прижимала к боку, как сумочку. Я не слышала, как она подошла. Не слышала её шагов. Она просто появилась – как призрак, как тень, которая вдруг ожила. – Приветики.       Голос у неё был странный – мягкий, с ноткой смеха, но в нём чувствовалось что-то опасное. Как у кошки, которая играет с мышью, но пока не решила, хочет ли её съесть.       Тойя наконец снял шлем, и в свете фонаря его огненные волосы полыхнули ярким пламенем. Он улыбнулся – той улыбкой, которую я видела только когда он был по-настоящему счастлив. – Дарова, Тога.       Он мотнул головой в мою сторону, и я поняла, что сейчас будет знакомство. Настоящее. Не "Шото, дочь Энджи". А что-то другое. – Познакомься. Это моя сестра. Ресме.       Он сделал паузу, давая мне время привыкнуть к этому имени. Ресме. Оно было лёгким, коротким, чужим – и таким моим. – Ресме – это Тога, – он кивнул на блондинку. – Моя подруга.       Тога улыбнулась. В её улыбке не было тепла – только любопытство. Она окинула меня быстрым взглядом, от макушки до кроссовок, и, кажется, осталась довольна тем, что увидела. – Приятно познакомиться, – сказала я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидала. Я даже улыбнулась – не той дежурной улыбкой, которую отрабатывала годами, а настоящей. Наверное, глупой. Но настоящей. – Взаимно, – Тога чуть склонила голову набок, разглядывая меня так, будто я была редким экспонатом. – Ну так что? Поехали? – Да, пора, – Тойя уже надевал шлем обратно. – Сестрёнка, – он повернулся ко мне, и в его голосе послышался вызов, – пора увидеть, на что способен твой брат. – Что?       Но мы уже сорвались с места. Следом за нами – Тога.       Ветер снова ударил в лицо, и я зажмурилась на секунду. А когда открыла глаза, город уже исчез – остались только огни, которые проносились мимо, и чувство, что я лечу.       Что я наконец-то лечу. Район ХХХ       Запах бензина и горячего асфальта ударил в нос, как только мы свернули за последний поворот. Он смешивался с дешёвым парфюмом, потом и чем-то сладким – то ли энергетиком, то ли дымом от жареного мяса, которое продавали прямо из старого фургона в дальнем конце площадки.       Вокруг – люди. Много людей. Они стояли, сидели на капотах машин, танцевали под музыку, которая била басами прямо в грудь. Где-то играл рок, где-то – что-то тягучее и низкое, и всё это смешивалось в один пульсирующий гул, от которого начинало звенеть в ушах.       Свет – жёлтый, тусклый – выхватывал лица: чьи-то весёлые, чьи-то агрессивные, чьи-то уже пустые. Горели фары, вспыхивали вспышки телефонов, кто-то дымил в стороне, прислонившись к стене. Всё это двигалось, дышало, жило.       Мы припарковались у старого склада, и я наконец-то смогла оглядеться. Ноги дрожали – то ли от долгой дороги, то ли от адреналина. – Да, было дело, – донёсся откуда-то слева голос. Я обернулась.       Там, у стены, стояли двое. Красноволосый – высокий, широкоплечий, с улыбкой, которая занимала пол-лица. Он что-то рассказывал, активно жестикулируя, и слушатель смеялся – низко, раскатисто.       А потом этот самый смех прервал рёв знакомого мотора.       Тойя одним движением снял шлем. Огненные волосы рассыпались по плечам, и в свете фар он выглядел почти демонически – яркий, опасный, неуправляемый. – Кого я вижу? – голос его разнёсся над площадкой, и несколько голов повернулись в нашу сторону. – Сам Красный Бунтарь решил почтить нас своим присутствием.       Красноволосый обернулся. Улыбка сползла с его лица, сменившись настороженностью. Он посмотрел на Тойю, потом на меня – коротко, оценивающе. – Даби, – процедил он сквозь зубы, и в этом одном слове было столько всего, что я поняла: между ними долгая история. И не совсем добрая. – Что, решил взять реванш? – Тойя провёл языком по ряду белых зубов – медленно, вызывающе. На его лице, покрытом шрамами от старых ожогов, застыла хищная улыбка. – Не я, – красноволосый мотнул головой куда-то в сторону, – а он.       Я проследила за его взглядом. Там, в тени старого контейнера, стоял ещё один. Белокурый, с руками, скрещёнными на груди. Он не улыбался. Он просто смотрел – на Тойю, на меня, на всех. И в этом взгляде было столько вызова, что у меня по спине пробежал холодок. – Да мне не важно кто, – Тойя лениво повёл плечом. – Всё равно выиграю я.       Где-то позади нас послышался скрип колёс об асфальт. Я обернулась.       Тога. Она уже слезла с байка и стояла в нескольких шагах, снимая шлем. Её светлые волосы рассыпались по плечам, и она встряхнула головой, как кошка, отряхивающаяся после дождя. – Ну и долго же ты, Тога, – раздался голос откуда-то слева.       Из толпы вышла девушка. Вся в розовом – от татуировок на руках до волос, которые были такими яркими, что казались искусственными. Она улыбалась той особенной улыбкой, которая предназначалась только одной человек. – Пинки, ну кто бы говорил, – Тога усмехнулась, делая шаг навстречу. – Ну иди сюда.       Она притянула розовую девушку к себе. Их поцелуй был развязным, глубоким, таким, на который можно смотреть только смущаясь, но от которого невозможно отвести взгляд. Я поперхнулась воздухом. – Агрх... – выдавила я, чувствуя, как краска заливает лицо под париком. – Тише, – Тойя похлопал меня по спине, и я слышала, как он сдерживает смех. – Они встречаются. Это здесь в порядке приличия. – Ах-га... – я всё ещё не могла прийти в себя. В моём мире никто не целовался так – открыто, громко, никого не стесняясь. Здесь же это было нормой. – Хей, – в следующую секунду передо мной вырос парень с желтыми волосами. Он обошёл нас пристальным взглядом, разглядывая меня с ног до головы, и я почувствовала себя экспонатом в музее. – А это что у нас? – он повернулся к Тойе. – Никак себе девушку нашёл, а Даби? – О, – раздалось с другой стороны, – а я не знал, что у тебя есть сестра.       Я обернулась на голос. Он был негромким, мягким, без той дерзости, которая звучала у остальных. Парень стоял чуть поодаль – темноволосый, в простой чёрной куртке, с руками в карманах. Он улыбнулся мне – не вызывающе, а скорее приветливо.       Тойя скрестил руки на груди и оглядел всех четверых – желтого, чёрного, красного и этого, с улыбкой. – Ну хоть у кого-то из вашей компашки есть мозги, – сказал он, и я не поняла, кого он имел в виду.       А потом воздух взорвался криками.

Крики толпы. Музыка. Дрифт.

      В динамиках что-то зашипело, и голос Сущего Мика прорвался сквозь шум: – Леди энд Джентльмены! Ультразвук уже на трассе!       Я обернулась. На стартовой линии стояла девушка – высокая, с длинными тёмными волосами и фиолетовыми глазами. Её наряд был вызывающим до неприличия: джинсовые шорты, которые больше походили на бельё, и топ, который был просто лоскутом ткани, обёрнутым вокруг груди. Но она носила его так, будто это было королевское платье – с достоинством и вызовом одновременно. – Прошу на старт наших самых ярких и розовых звёздочек – Тогу и Пинки! – голос Мика гремел над площадкой. – Увидимся на финише, малышка, – Мина послала воздушный поцелуй своей сопернице. – Ты вдохнёшь пыли раньше, – Тога мило улыбнулась и закусила нижнюю губу. В этой улыбке было столько опасного обещания, что я невольно перевела дух.       Джиро – Ультразвук – вышла в центр. В руках у неё был огромный фиолетовый платок. Она потрясла им у самых ног в очень неприличной позе, давая знак. – На старт! – орал Мик. – Внимание!       Толпа замерла.       Платок взметнулся вверх. – Марш!       Платок устремился к земле. Девушки сорвались с места. Взревели моторы, запахло жжёной резиной, и они исчезли за поворотом, оставив за собой только клубы дыма и крики толпы, которые разрывали ночной воздух.       Я стояла, вцепившись в край куртки, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.       Это оно.       Это то место, где я хочу быть.       Я смотрела, как мотоциклы исчезают за поворотом, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Две девушки на бешеной скорости, толпа, которая визжит от восторга, свет фар, разрезающий темноту, – я никогда не видела ничего подобного. В моём мире всё было тихо, предсказуемо, стерильно. А здесь – жизнь, настоящая, пульсирующая, грязная. – Вау... – выдохнула я, даже не заметив, что говорю вслух. – Ты первый раз на гонках?       Голос прозвучал так близко, что я вздрогнула. Обернулась.       Он стоял рядом – я даже не слышала, как подошёл. Темноволосый, в чёрной куртке, с руками, засунутыми в карманы. У него была та особенная улыбка – не наглая, как у остальных, а скорее приглашающая. Будто он давал тебе право решать, подходить или нет. – Да, – ответила я, чувствуя, как к щекам приливает краска под париком. – А ты...? – Я Ханта. Серо Ханта, – он чуть наклонил голову. – Все зовут меня Изолента.       Я хотела спросить, почему, но не успела. – Но мы его зовём – Изи! – кто-то с разбегу запрыгнул ему на спину. Парень с чёрными волосами обхватил Серо за шею и повис, как огромная обезьяна.       Я засмеялась – неожиданно для себя, громко, искренне. Смех вырвался сам, без разрешения, и я даже не попыталась его сдержать. – А почему Изолента? – спросила я, когда отсмеялась, вытирая выступившие слёзы. – Да он может починить всё что угодно, – Денки спрыгнул с друга и подмигнул мне. – От мотора до разбитого сердца.       Я посмотрела на Серо. Он слегка пожал плечами, но улыбка его стала чуть шире. Он не пытался оправдываться или хвастаться. Просто принял это как факт. – Привет, ребята, – раздался голос откуда-то сбоку.       К нам подошла Ультразвук – та самая девушка со старта. Она двигалась с лёгкой кошачьей грацией, и даже в этом вызывающем наряде выглядела так, будто она здесь главная.       Каминари тут же снял с себя кофту и накинул ей на плечи. Она даже не взглянула на него – но позволила ткани коснуться своей кожи. – О, котёнок, – сказал он, и голос его звучал ровно, но я видела, как он улыбается. – Ты сегодня сексуальна, как и всегда. – Я это и без тебя знаю, Пикачу, – она поманила его фиолетовым платком и, не оглядываясь, скрылась в темноте.       Я проводила её взглядом. Какая-то она была... другая. Не как все. – Хей, – голос Серо вернул меня обратно. – Даби-младшая, хочешь в VIP-зону?       Я замерла. Даби-младшая? Серьёзно? – Меня зовут Ресме! – сказала я чётко, почти вызывающе. Серо не смутился. Наоборот, мне показалось, он улыбнулся ещё шире. – И что это за «персональные места»? – Ну, – он сделал шаг ближе, – тут есть одно место, откуда всё видно. Только избранным показывают. – И ты считаешь себя избранным? – я приподняла бровь. – А я считаю, что ты можешь решить сама, – ответил он. – Хочешь – проверишь. Или струсишь?       В его голосе не было вызова. Скорее – приглашение. Он не давил, не настаивал. Просто протянул руку и ждал.       Я могла отказаться. Могла сказать «нет» и остаться здесь, в толпе, наблюдать со стороны. Но это была бы не я – та, которая сбежала от отца, надела парик и приехала сюда с братом.       Я подняла голову. Его глаза в тусклом свете казались тёплыми. – Идём. – сказала я и шагнула вперёд.       И шагнула вперёд.       Серо мягко, но уверенно коснулся моего локтя, разворачивая к толпе. Он не тянул, не дёргал – просто вёл, расчищая путь плечом, будто делал это сотни раз. И, судя по тому, как легко люди расступались, он и правда делал это часто.       Вокруг всё кричали, смеялись, ругались. От каждого третьего несло алкоголем, от каждого второго – потом и дешёвым парфюмом. Кто-то целовался прямо на капоте машины, кто-то пытался перекричать музыку, кто-то просто стоял и смотрел в одну точку.       Я чувствовала, как все эти звуки, запахи, огни бьют по мне волнами, и думала: «Интересно, если бы я была здесь без брата, меня бы тоже втянули в этот водоворот или я бы просто стояла в стороне и смотрела?»       Мы остановились у пожарной лестницы. Старой, ржавой, но по-прежнему крепкой – я видела, как ступеньки прогнулись под весом, но держали. – Прошу, – Серо указал на неё. – Дамы вперёд. – Нет уж, ты первый.       Я надеялась, что темнота скрывает, как сильно я покраснела. – Нет, ты, – его голос стал серьёзнее. – Если я упаду – ничего страшного. А если ты... Даби меня с землёй сравняет. А я ещё хочу пожить.       Он улыбнулся, и в этой улыбке не было насмешки. Только лёгкость и забота. – Ладно.       Я взялась за холодные металлические ступеньки. Они звенели под пальцами. Я начала подниматься, чувствуя, как ветер становится сильнее с каждым этажом. Сначала это был просто ветер, потом – порыв, потом – что-то, что пыталось сорвать с меня парик.       Где-то на третьем этаже я остановилась. Сердце колотилось, но не от усталости. – Всё окей? – раздалось снизу. – Да, – выдохнула я. – Сейчас.       Сделала глубокий вдох – и продолжила.       И вот мы на крыше.       Пять этажей. Достаточно, чтобы шум снизу стал просто гулом. Музыка звучала приглушённо, как из другого мира. Крики толпы превратились в общий фон, который можно было не слушать, если не хотеть.       Зато здесь был ветер.       Он был холодным, свежим, свободным. Не вонял бензином и сигаретами. Пах городом – но не тем, где я жила, а тем, который можно было полюбить. – И где же VIP-зона? – спросила я, обернувшись.       Серо уже сидел на краю крыши, свесив ноги вниз. Он похлопал по бетону рядом с собой. – Это она и есть. Иди, не бойся. – Да кто боится-то? – я фыркнула, но всё равно села рядом.       Бетон был холодным, обжигающим даже через ткань штанов. Я поджала ноги к груди. На стартовой линии внизу я заметила брата – его огненные волосы горели даже на расстоянии. Рядом с ним стоял тот белокурый парень, которого я видела раньше.       И вдруг в динамиках заиграла песня. Eminem. «Stan».       Я поморщилась. – Чё, репчик не любишь? – Серо придержал меня за плечи, когда особенно сильный порыв ветра ударил в спину. Я чувствовала тепло его ладоней, но не отстранялась. Это было странно – позволять незнакомому человеку касаться себя. Но с ним это казалось правильным. – Предпочитаю Шекспира. – Что сказать, – он помолчал секунду, глядя куда-то вдаль, и когда заговорил, в голосе его звучала неожиданная мягкость, – я – Ромео, а ты моя Джульетта.       Я засмеялась. Не вежливо, не сдержанно – громко, заливисто, от души. Он смотрел на меня с лёгким изумлением, и в этом взгляде было что-то тёплое. – Да, – выдохнула я, пытаясь успокоиться, – вот только они оба в итоге умерли. – Ёпт, в натуре? – он застыл на мгновение, а потом тоже рассмеялся – так же свободно и звонко. – А я-то думал, что я поэт. Получается, я предсказал им гибель, а не любовь. – Страшное дело, знаешь ли.       Мы замолчали. Он перестал смеяться, я перестала дышать.       Внизу кто-то закричал. Визг тормозов. Гул мотора. Но здесь, наверху, было тихо. Так тихо, что я слышала его дыхание, ровное и спокойное, и своё – прерывистое, частое. И в этой тишине я поняла, что смотрю на него.       Просто смотрю.       Без причины. Без оправданий.       Он тоже смотрел на меня. Его глаза – теперь я могла их видеть в полной мере – были карими, с золотыми искрами, которые зажигались, когда он улыбался.       А потом он наклонился ко мне.       Медленно. Так медленно, что я могла бы остановить его, если бы захотела. Если бы должна была. Если бы была та Шото, которая осталась дома.       Но я была не там. Я была здесь.       Я чувствовала его дыхание на своих губах. Тёплое, смешанное с холодным воздухом крыши. Я знала, что это неправильно. Что я не знаю его. Что завтра я уйду – или, может быть, останусь, но это будет значить войну с отцом, с миром, с самой собой.       Но когда его губы коснулись моих – коротко, невесомо, будто пробуя на вкус, – я поняла, что впервые за семнадцать лет я делаю что-то по-настоящему правильное.       Где-то внизу заорала толпа. Визжали шины. Играла музыка.       Но я ничего не слышала.

Только его дыхание.

И своё сердце.