Память

На полке в гостиной стоит фотография. Никто не увидит, кто на ней изображён, никто не улыбнётся своей одинокой радости вновь видеть настоящую семью, хотя бы в памяти заброшенной комнаты, и кружку недопитого чая никто не помоет. И правильно – только брошенная кружка, украшенная когда-то отпечатком чьих-то губ, что теперь под слоем пыли, помнит, что здесь случилось. Даже настенные часы не способны определить, как давно – жаль, они больше не идут. И люстра не вспомнит, когда в последний раз загорался здесь свет, а книги потеряли всякую ценность. И кружке придётся одиноко хранить память этого несчастного случая, молча, но вечно. «Не был тот случай несчастным» - сказал бы Некто, будь он ещё жив. – «Это был выбор одного человека, а правильный или нет – судить только ей самой». И прав оказался бы Некто, как и всегда, но речь не о нём, а о «ней самой». Лежала на этом диване когда-то сморенная людской жестокостью Кейт. Ей было двадцать восемь лет, но казалось, что это непосильно много, как будто здесь, на земле, один год пролетает как пять. Смотря в зеркало по утрам, она с трудом преодолевала желание разбить его вместе с собственным отражением. И дело было вовсе не во внешности. Кейт плохо помнила другую себя, первую, более удачную версию – с искрящимися жизнью глазами и тёплой улыбкой, но теперь даже не помнила момент, когда всё безвозвратно исчезло. И как не пыталась она засветиться вновь – ничего не получалось. Кейт знала почему, но так и не призналась. Кейт всегда была идеальной для самой себя и для других - легко находила друзей, из за своей удивительно общительной натуры, всегда прощала недругов, даже когда они откровенно желали ей погибнуть и была честна как с другими, так и с самой собой. В отличии от многих, в голове Кейт у её внутреннего «я» были точно такие же права, как и у любого прохожего, будь он хоть бездомный. И она жила этим равноправием, этой одинаковой ко всему любовью. В день, когда она потеряла последнего любимого и, наверное, самого ценного человека, всё изменилось. Конечно, не сразу, но первый звоночек был ещё тогда, десять лет назад. Но была у Кейт вредная привычка – игнорировать признаки чего-то плохого, того, что могло повлечь неприятности. После смерти матери она даже не удосужилась сходить к психологу или позвонить в службу поддержки, а просто пришла домой и упала на диван, уткнувшись лицом в подушку, надеясь больше никогда не открывать глаза. Но пришлось. Всегда приходится. Тогда Кейт пряталась от своего отчаяния, обманывала саму себя и всех вокруг и слишком поздно заметила, что оказалась совсем окутана собственной ложью. Слишком поздно осознала, что нужно решать проблемы, а не бегать от них. Слишком поздно поняла, что стала для себя самой тем, кого всей душой презирала – притворщицей. Подвела себя. Разочаровала маму. Это осознание легло камнем на душу Кейт. Она всегда не любила лжецов и лицемерных личностей. Ненастоящие, фальшивые люди отпугивали, как куклы, способные говорить и передвигаться. Она всегда была против жестокости, но оказалась слишком беспощадна к себе, настолько, что решила предпочесть сладкую ложь горькой правде. Несчастная Кейт в суматохе горя и сладости собственного обмана потеряла себя. Глаза больше не светились от счастья даже в день рождения, улыбка не появлялась даже прекрасным летом – некогда любимым временем года. Всё потерялось где-то далеко, там, куда она никогда не сможет попасть, безвозвратно. И остались только слёзы, слёзы, которые проливались всякий раз, когда был слышен счастливый смех – слёзы зависти, а за ними мгновенно слёзы ненависти к себе. Кейт перестала выходить на улицу. Видеть счастье на чьём-то лице и чувствовать зависть, которая тоже была ей ненавистна – отвратительно. Хотелось дотянуться до прежней планки идеальности характера, любви к себе и окружающим, но она была где-то высоко над головой и каждый раз казалась всё выше. А она даже допрыгнуть больше не могла – камень на сердце крепко держал на земле, как якорь. Иногда Кейт думала, что провалится вниз под тяжестью этого якоря, как в воду и утонет, просто и быстро, без мучений и, может быть, наконец скажет себе «прощаю», отпустит и улыбнётся, по-настоящему, потому что там ждёт мама и она тоже простила, с самого начала, каждую слабость простила, каждую ошибку. Не разочаровалась. Кейт крепко сжимает руль автомобиля. Осталось только одно место, которое она пока заслуживает, которое она пока не потеряла. Когда-нибудь, очевидно, её идеал должен был треснуть или преобразиться, но она не могла ожидать того, что не сможет догнать собственные стандарты. По окнам машины громко бьёт дождь, но сейчас это кажется прекрасным пением, счастливой песней, которой хотелось подпеть, но, к сожалению, Кейт этого не умеет. Она только легко улыбается, так, как может, как чувствует. Озеро было таким же одиноким, но в отличие от своей гостьи излучало только радость. Из за дождя вода была повсюду и возникало ощущение, что озеро выйдет из берегов, но на памяти Кейт оно так никогда не поступало. И на памяти мамы тоже. Это была их обитель, их общее хранилище спокойствия и искренности. Здесь всё всегда было настоящее – каждая улыбка, каждый взгляд, каждое слово. И теперь здесь произойдёт ещё одна правда. Кейт последний раз вдохнула воздух человеческого мира, пропахший жесткостью и ложью, и скрылась в воде. Она нашла то, что потеряла, но не на земле. Сердце её больше не сжималось от тоски по теплу, когда тело опустилось в воду. В ушах больше не звенело, а ненависть к себе осталась на берегу – «боится воды». Больше не было видно тех завышенных ожиданий, которые Кейт сама установила высоко над землёй, не подумав о том, что может опуститься. И зависть могла обитать лишь вокруг живых людей, тех, лёгкие которых наполнены воздухом, а сердце мирно стучит где-то под рёбрами. И озеро запомнит этот день. Но кружка с недопитым чаем помнит больше.