не то чтобы наваждение

— Рядовой Волков, шаг вперёд! Присяга принимается вблизи Петербурга, Волков румяный и немного довольный, смотрит на кучку людей и подмигивает рыжему парню — тот в ответ хмурится и тут же закатывает глаза. Вадим любопытно оглядывает обоих. — Друг? Волков мычит в ответ и прогибается под тяжёлой рукой Вадима. У них три минуты времени, Вадим — Вадик, для своих всегда был и остаётся Вадиком — даёт им попрощаться и теснит своих пацанов к выходу. Под Питером они проводят месяца два, за это время рыжий приезжает каждые выходные. Волков отпрашивается, Вадим деланно неравнодушно провожает его почти до ворот, предупреждает, чтобы вернулся быстро, туда и обратно, хотя, что делать Волкову до присяги, кроме как сходить с ума от скуки — оружия нельзя, лежишь себе, тухнешь с тоски. Их отправляют на юг. — Служить у моря — самое оно, — Вадим, старший лейтенант, командует взводом и зачем-то пытается развеять пацанскую тоску Волкова. Тот без своего рыжего — Вадим принципиально отказывается запоминать имя тощего «будущего гения», закатывает глаза поглубже в череп и хлопает Волкова по плечу — совсем гаснет. Первый день ходит сам не свой. Вадим списывает на начало службы: всем тяжело, оружие в руках тяжело гнёт к земле, ноги в сапогах еле переставишь, ещё гонять по сырому питерскому торфу, увязая на каждом шагу. Но тут не оно. У Волкова тоска. Заела, как у классиков. У Вадима рядовой Волков зачем-то засел в печёнках, не продохнуть. Вадима это бесит. Он смотрит на тоскливую волчью морду и гонит драить казармы. — За что? — За всё хорошее, — бросает, — отвлечёшься. В поезде становится хуже. Волкова выкручивает так, что он весь бледнеет. Вадим стоит над душой, пока того полощет в грязном поездном сортире. Он и сам бы блеванул от того, как выглядит дырка в полу. Здесь ничего не хочется трогать, Вадим брезгливо оглядывает зеркало в разводах и замечает роспись проводницы: уборка сделана. Вадима тоже тошнит. Он перехватывает Волкова под пояс, держит крепко, вжимает в себя каждым позвонком и умывает. Вытирает ему лицо собственным рукавом и отселяет проводницу на половину дня из её купе, чтобы сгрузить Волкова на постель и укрыть двумя шерстяными одеялами. — Здесь не курят, — девчонка, стоя в проходе, сцепляет руки на груди и взволнованно смотрит. Вадим кажется ей злым. Он смотрит на бледное лицо Волкова и пускает дым носом. Пацан морщится во сне. — Прости, хозяйка, — чёрт его знает, из каких глубин дурная фраза. Вадим рассеянно оглядывает девушку и кивает в сторону тамбура. — Покуришь со мной? Девчонку зовут Алёна, она бледная, как Волков на хрусткой поездной подушке, через плечо светлая коса, Вадим выглядит, как её дядя, и оттого по-родственному почти опускает руку на острое плечо — приободрить, наверное — но не решается трогать. — Прости, что отселил. — Он вам… — кто? Вопрос зависает в воздухе, Вадим жмёт плечами и закуривает вторую. — Друг? — Вы меня спрашиваете? — Алёна принимает раскуренную сигарету, делает затяжку, морщится и говорит, им нельзя, не положено, но все курят. Ей едва ли двадцать, чуть старше Волкова, блюющего в тазик возле койки. Подрабатывает, пока учится. Вадиму так наплевать, что смешно. Он суёт ей в руку сигарету, требует нормально покурить, а не птичьими затяжками, а сам уходит к Волкову. Пока вытирает ему рот, думает, что с этой службы начнётся другая жизнь. Алёна приходит спустя полчаса, принимает руку Вадима и забирается на вторую полку. Вадик же устраивается в ногах Волкова и моментально отключается, когда чужие ноги в протёртых на пятках носках опускаются ему на колени.

/

Вадим сплёвывает кровь на землю и хрустит шеей. Волков напротив взмокший и перепуганный. Вадиму смешно, и хочется расхохотаться во весь голос от того, какой мальчишка взъерошенный — ждёт ответного удара, наряда, публичной порки, весь подобрался, пружинит на задних лапах, над верхней губой пот, и Волков некрасиво выпячивает нижнюю, чтобы собрать его и сплюнуть. — Ну и рожа у тебя, — Вадим не выдерживает, весь мир трещит по швам, и невозможно держать лицо, когда волчара так бычится. — Чё, страшно? — наконец-то улыбается краем рта, и Волкова попускает. Они за казармами. Раздетые по пояс, стоят на голой земле в подкатанных форменных штанах, босые, на улице по-южному видно нихуя, спасает фонарь под крышей, от его света лицо Волкова совсем бледное, хотя загар на этого пацана липнет так, будто рождён он был где-то не в холодном Петербурге, а под ласковым к нему солнцем. Волков опускает сжатые кулаки, и очень зря. Вадим размахивается, нос Волкова трещит, губы заливает кровью. — Красавчик. Ну-ка, улыбнись, малой. Волков зачем-то всегда его слушает (ся). Тянет лыбу, намеренно жмурится, выглядит, как полный придурок: зубы красные, под носом тоже. — Говорил же, не опускай руки. — Думал, мы закончили. — Как помрём — закончим. А пока держи удар. Всегда. — Но я же с тобой, — Волков осекается. — С вами, — так легко слететь на ты и не заметить, но их тут двое, не заметить не получается, Вадим напряжённо смотрит. — Особенно со мной, понял? Волков гудит что-то в ответ, клонит голову и отворачивается. Надо бы его обработать, но Вадим не прикасается — свистит в спину, качает головой в сторону казарм, мол, идём, подлатаю. Оба держат дистанцию с того спарринга.

/

Первое время Волкову ни до кого нет дела. У него деды: прессуют, продавливают, он получает по лицу и важным органам сапогами, Вадим орёт и матерится, но даёт парням разобраться самим. Одним вечером Волков приходит к нему, садится на стул, наливает себе остывший чай и в глухом лишнем свете больно стискивает пальцами переносицу. Ревёт горько и стонуще, Вадима так ебало на похоронах отца: стоял там над гробом в месте прощания при больничке, где батя оттрубил больше тридцати лет, и не мог остановиться. Рыдания громко и неприятно шли со дна грудины, мокротой вырывались из горла, Вадик хрипел и цеплялся за плечо матери, которая — неприлично ведь, милый — вывела его посидеть на мокрый бордюр. Тогда осень стояла. Вадик и теперь не знает, как справляться с разрывающим нутро чужим разочарованием в жизни. Волков истекает горечью минут десять под тяжёлые вздохи своего командира и мерное постукивание часов, которые Вадик убирает на ночь в коридор, чтобы не сойти с ума от тикающей стрелки. Уходит также тихо, как и пришёл. Чай оставляет нетронутым.

/

— Охренел, малой? Сигарета вылетает у Волкова изо рта, а на затылок рушится тяжёлая шершавая рука Вадима. — Совсем взрослый стал? — Чё вы только меня гоняете? — Волков быстро вспоминает детдомовские привычки и ловко защищается от любых нападок, особенно со стороны Вадима, и эта волчья сторона его отчего-то страшно раздражает. Хочется встряхнуть пацана и напомнить, что не в ту сторону воюет. — Все курят. — А что мне до всех? Вадим находит у Волкова точки, куда можно совсем нескромно надавить, чтобы по шву разошлось: детдомовские пацаны растут в холоде и нелюбви, Вадим учится не гладить против шерсти, выделять и одаривать вниманием. Волков тушуется под его как будто участливым взглядом, но сигарету не отдаёт. — Вы тоже курите, — жмётся, и вдруг: — Вадим, — краснеет весь, потом бледнеет. И смотрит. «Блять, — в командирской голове не должно быть место этой хуйне, но у Вадика звенит такой сигнал тревоги, будто во всех органах разом жахнули по тревожной кнопке. — Вадим? Вадим?! Сука, Вадик, ты настолько голоден, что поплыл с этого?» Он ничего не говорит. Проглатывает нервный смешок и уходит трахать медсестру Машу — Машеньку. Она тоже шепчет ему «Вадим», но, сука, как-то не так. Вадик понимает, что это пиздец и апокалипсис, когда вжикает ширинкой и рыщет по территории в поисках Волкова. — Давай так, — пацан вздрагивает от резкого движения рядом, Вадик опускается на крыльцо рядом и бесцеремонно шарит по волчьим карманам, выуживает сигареты и достаёт свои, — бросаешь ты, бросаю я. — Ну и зачем мне это? — Приказ, Волков. Или выпорю. Уходит так же быстро, а на следующий день появляется в столовке с закушенной зубочисткой. Привычке слишком много лет, тело не прощает ему самодурство и не послабляет ломку только потому, что юный рядовой Волков оказывается… интересным. Дурак ты, Вадик. Голодный до нежности дурак. С досады Вадим больно рушится головой на стол и впервые протыкает нёбо зубочисткой.

/

Солдатам приходят письма. Вадим называет их частоту «раз в иногда». Ребята разбредаются по территории, вчитываются в строчки и бережно ныкают письма с родной земли. Волчьи залежи зачем-то хранятся под матрасом. Вадим долго следит за Волковым, который, получив письмо, никогда не вскрывает его при всех и оставляет будто на сладкое, обязательно прячется и только тогда ныряет в написанное с головой. Мир теряет рядового Волкова на добрых полчаса, пока он крутит письма и бросается читать сначала, едва закончив. Так тянется полгода. Письма становятся короче, а Волков мрачнее. Он растерянно дочитывает строчки и впервые не возвращается к началу, трогает лоб, трёт переносицу — привычка появляется со спаррингов — и громко вздыхает. — Волков? — Вадим подходит со спины, стоит достаточно далеко, чтобы не видеть ни слова, но пацан всё равно испуганно жмёт письмо к груди и тут же злобно сводит брови. — Вам чего? — Ты о субординации слышал? — Вадим не просто так дослужился до своей должности: он вмиг оказывается рядом, под пальцы попадает волчье ухо, он выкручивает его и слушает протяжный визг, как у щенков. Волков и есть щенок. Стоит на лапах, дрожит, дёргается и строит из себя взрослого. — Ну-ка, смирно! Отпускает ухо: Волков теперь комично-красный на полголовы. Шмыгает носом и вытягивается струной перед Вадимом. Пятки щёлкают каблуками, пальцы ровно укладываются под козырёк, сделанный другой рукой. Волков издевается. — Идиот, — вздыхает Вадим и легко смеётся. Он кивает на письмо, Волков мнётся, но вдруг выдыхает со свистом и резко протягивает, будто только что решился на самый важный шаг, и если Вадим не шагнёт навстречу, то всё, мир разломится, и все обоюдоострые споры о сигаретах и молчаливые встречи по ночам испарятся, схлопнутся — никакого Вадима здесь не было, Волчара, приснилось. Осторожно перехватив письмо, Вадим щурится и встаёт под фонарь у стены. Строчки пляшут перед глазами, Волков шуршит за спиной и раздражающе громко дышит. — Значит, Серёжа? Вадим осторожно складывает бумагу вчетверо и возвращает пацану. — Серёжа, — почти гордо бросает в лицо и поджимает губы. — И он… — …«решил двигаться дальше»… Вадим недолго молчит. — Олег, — сказать нечего, Вадик жуёт зубочистку, катает её во рту и больше не произносит ни слова. Только кладёт руку Олегу на плечо и ведёт к месту спаррингов. Думает, там и расстанешься со своим Серёжей. Волков скидывает куртку, майку, в которой спит, весь дрожит и недовольно бросает Вадиму, чтобы тот тоже раздевался, иначе нечестно. Он знает, что весь в форме, застёгнутый под горло, Вадим не станет отвечать ему в полную силу. Волкову нужен спарринг, а не игра в поддавки. — Я справлюсь. — Не сомневаюсь. Он выдыхается за считанные минуты, Вадик валит его на землю и прижимает всем телом к холоду. Олег грязный, шмыгает носом и замирает. — Тут реветь будешь? — Не собираюсь я реветь. Вадим елозит лбом по земле — кивает. Ну-ну, Волчара, знаем. Не расходятся, пока совсем не пробирает до костей. Вадим не предлагает зайти к нему согреться — у Волкова расписание, нужно юркнуть в постель под одеяло, оттянуть край матраса и сунуть, похоже, последнее письмо от Серёжи. Вадик морщится про себя и оставляет дверь незапертой. Волков не приходит.

/

Через несколько дней Вадим отправляет пацанов забирать посылки с Большой Земли: мамы-папы навязали носков, рассовали еду по коробкам, а парни бесстыдно обменивают её на сигареты — знали бы предки. Коробка для Волкова подписана лаконично «из Санкт-Петербурга», Вадику привычнее «Ленинград», но он фыркает про себя, что слишком стар для сборища птенцов, и закусывает зубочистку посильнее. С момента их с Волковым уговора он больше не курит. Нарушает ли слово Олег, он не знает. Впрочем, Вадим убеждает себя в том, что его это не ебёт и ебать не должно. Волков обхаживает посылку, как и письма, ведёт загрубевшим пальцем по строчкам «от кого» и «кому», перекрывает рукой холодное «Волкову О.Д.» и хмурится сильнее обычного. Пацаны расходятся, Вадим стоит в дверях и зачем-то смотрит, как Олег распаковывает коробку, перебирает явно старые свитера, быстро скомканные носки и поднимает какую-то цепочку. На ней отливает металлическая штуковина, издалека похожая на полумесяц, Вадим не приглядывается, а Волков слишком быстро надевает её на себя, отвернувшись, и прячет под чёрную футболку. Весь день Олега бесит целый мир: он хамит каждому, кто не так на него посмотрит, получает наряды и по роже. К вечеру даже Вадим перестаёт вступаться за него, только смотрит издалека, как Волков прихрамывает и держится за живот. Кажется, ему становится легче. — Он прислал мне мои вещи, — Олег врывается уже за полночь, скидывает ботинки и расшвыривает вещи так, словно сам тут живёт. Только когда ухо привычно скручивают холодные пальцы, Волков обиженно собирает всего себя по комнате и складывает аккуратной стопкой в коридоре. Он притаскивает водку, не просит выпить с ним, но вся обстановка намекает Вадику, как он славно проебался, не очертив понятные границы с этим юным демоном, вихрем кружащим по крошечному пространству. Волкову мало места. Сперва ему лихо и весело, водка бьёт в голову, но это вам не сладким советским накачиваться — водка напоминает о том, что существуют тяжёлые разговоры в три утра под тускло светящей настольной лампой. Поэтому Вадим терпеть не может такие пьянки: Волков покачивается, бесцеремонно забрасывает руку ему на шею и вслух размышляет о том, кто он и зачем топчет эту землю, много треплется о Серёже, ни слова о детском доме, только о воспиталках и ночных побегах в соседние районы. Олег рассказывает о первом поцелуе с Серёжей и врезается губами в Вадима. Мажет влажно, лижет языком, пока Вадик осознаёт себя в этом мире. — Пошёл вон, — он поднимается, хватает Волкова за воротник и выставляет из комнаты, тот шумит в коридоре, босой и пьяный, рушится на пол и пытается понять, куда ползти. Приходится затащить его обратно. — Тихо ты! Всех разбудишь! — Ты меня теперь ненавидишь? Вадиму кажется, что ещё глубже закатить глаза он физически не сможет. Волков смешит его одним своим нелепым видом. — За что? — За это, — странные взмахи руками Вадим относит к поцелую, рассказу о Серёже и тому, что Волкову, кажется, приятнее сосаться с парнями. Тяжело вздыхает и затаскивает пацана под холодный душ, предусмотрительно зажав ему рот рукой и шагнув следом в ванную, чтобы держать этого бешеного. Олег бьётся в руках, и вскоре они оседают вместе на дно, Вадим спихивает с себя тяжёлое тело и требует перекрыть воду. — Волков, скажи, вас сюда спецом самых тупеньких берут? Серёга твой косит, потому что мозгов побольше? — Волков бьёт взглядом исподлобья и кулаком по челюсти: взгляд Вадима не особенно волнует, а кулак всё равно мажет по касательной. Он прижимает Олега к себе и фиксирует в захвате. — Да мне срать на твои любовные хотелки. Пацаны так пацаны, меня только не трогай, — Вадим лукавит, да что там, откровенно врёт себе же и радуется тому, что можно, зажмурившись, упереться лбом в волчий затылок и безбожно пиздеть так, что даже сам готов поверить. — Особенно если тебя там твой Серёга кинул. Вон, рядом человек двадцать таких же, как ты, ходит, бери любого, от меня только отъебись. Ему кажется, он смог поставить точку в том смазанном поцелуе за рабочим столом, где до сих пор стоит початая водка и валяются сухие старые пряники, которые Вадим отказывается жрать даже с голодухи. Но у Олега какие-то свои мысли шарятся под хмурым лбом, он выворачивается так, что плюхается животом на Вадика и снова находит чужие губы своими. На этот раз Вадима держат мокрые ладони, Олег — твою мать, Олег — гладит большими пальцами по подбородку и щекам, целует мягко, но не даёт оттолкнуть, проходит языком по зубам и жмурится от того, что Вадим под ним сдаётся. Хватает в ответ за загривок, кусает за губу и жмёт раскрытой ладонью на поясницу — придвинься ближе, Олег. Вадим стонет ему в губы и бесит самого себя. — Всё, Волков, свали по-хорошему, пока я тебя здесь не… — никакой мести волчьей вольности он не придумал. — Уйди, а. Уходи! Олег часто моргает, с волос капает на лицо, затекает в глаза, он шмыгает носом и неловко вылезает из ванной. Похуй, как он дойдёт, замёрзнет ли тащиться до соседнего корпуса, обуется ли, прихватит ли водку и допьёт ли в одного. Вадиму должно быть похуй. Самое противное, что нет. Наутро под дверью появляется коробка со всеми вскрытыми, растревоженными сигаретными нычками. До конца службы Волков держится на должном расстоянии, не появляется на спаррингах и манерно закусывает зубочистку, нагло глядя Вадиму прямо в глаза.

*

Вадим видит Волкова в числе добровольцев: парни дружно вываливаются из грузовика, спрыгивают на землю, поднимают сапогами пыль. Олег вытянувшийся, блещет в Вадима улыбкой и не здоровается. На груди болтается клык на шнурке, теперь Олег не прячет его под футболкой, а гордо носит всем напоказ. Чужая земля не греет, зато пачка денег в кармане распаляет куда лучше наивных речей о родине, службе и патриотизме. В гробу Вадик видал ваш патриотизм, когда из еды только ненавистная картошка, которую чистишь скорее по привычке, чем по необходимости — всё равно ни в одно горло она уже не лезет. К вечеру расходятся по койкам, а Волков — наглый, всё ещё предательски-юный — хватает за локоть и тянет за угол. Вадик с удовольствием залепляет ему звонкую пощёчину, едва волчара суёт ему колено между ног. — Не заслужил, мальчик. Волков послушно отходит, трёт щёку и лыбится, как идиот. Вадим выглядит так же. — И что мне нужно сделать? — Завтра после вылазки поговорим. Если не схватят. У Волкова столько же патриотизма, сколько у изучавшего историю Вадима: большие процессы запущены, колесо крутится, их — солдатиков — раздавить как нехуй делать, на гражданке не вспомнят, если вдруг пара человек не доберётся до перрона в Санкт-Петербурге в положенный срок. Вадим с Олегом чувствуют себя неприкаянно и бездомно, оттого ужасно свободно. На земле, где тебя никто не спасёт, удивительно легко быть собой. На следующий день они идут под командованием Вадима. Три машины. Вадик садится в среднюю, расталкивает молодняк с матёрыми умельцами — уровнять шансы. Волкова пихает на сидение за собой. Снаряд разрывает первую машину, цепляет последнюю, а их накрывает волной. У Вадика чешется грудь, хочется расколупать кожу, вытащить свёрла и окатить себя из шланга, охладиться. Он просыпается в лазарете, рядом Волков лежит перевязанной головой на постели. Вадиму нечем дышать, Олег перехватывает его руки, едва проснувшись, не даёт сделать самому себе больно — куда ещё больней? Лет десять спустя Вадим поинтересуется у знакомого врача, что с ним было. Окажется, паническая атака. В те времена он не знает, как обозвать удушливую мысль, смешно твердящую, что он — Вадик — вот-вот отправится к своему бате, червей кормить. Волков хватает его руки, наваливается и обнимает. Лет десять спустя знакомый врач скажет, что панические атаки успокаиваются в крепких неравнодушных объятиях. Вадим фыркнет и сделает зарубку не допускать больше подобных вольностей, вряд ли теперь его кто-то станет так обнимать. — Я тут нашёл, — затянувшись, Вадим намеренно пускает дым Волкову в лицо и смотрит, как тот трёт заслезившиеся глаза. Они договариваются по одной, но Вадику плохеет с первой же затяжки после долгого перерыва, и Олег забирает сигарету, меняя её на зубочистку. Вадим успевает прихватить зубами загоревшую кожу. — Мастер живёт в деревне недалеко, отвезёшь? Волков хмурится, водит сигой по губам и смотрит куда-то совсем далеко. Они в разорённом городе, сидят на груде камней. — Отвезу. На горизонте маячит фигура, в руках оружие. Вадим берёт своё и вглядывается: к ним подходит мальчик, босой, кожа неравномерно загорелая, он чернявый и совсем маленький. Волков таращится так, что Вадиму смешно и страшно. Мальчишка чешет лоб и поправляет длинную белую юбку. На нём свадебное платье, найденное в развалинах, он смотрит на солдат и проходит мимо. Юбка волочится по земле, автомат тянет в бок, а мальчишка бредёт по пустынной улице. — Вад, — Олег нечасто зовёт его по имени, — как думаешь, Бог есть? Вадик смотрит пацану вслед. — Точно не здесь. Зачем тебе Бог, когда есть русская армия? — Поехали к твоему мастеру. — Не сегодня. Пошли домой. База не дом, но Вадим упорно ищет свой угол и всякий раз находит его рядом с койкой Волкова. Сегодня они ночуют в одном из брошенных домов, Олег затаскивает его туда, прикрываясь тем, что до базы идти и идти, а на дворе почти стемнело. За окном нещадно палит послеполуденное солнце. Душ во дворе, Олег осторожно поливает Вадима, отбрасывает его руки и хмуро говорит «дай мне». Это вторая совместная служба, их больше не трогают и отправляют в горячие точки вместе. Волков наваливается со спины и тычется губами в затылок. — Сегодня заслужил? Их игра в поддавки заходит дальше положенного, когда Олег вечером бродит по чужому дому голый и соображает им сносный ужин. Вадик тянет его к себе на колени и жадно гладит всё тело. Волков под руками жаркий и по-прежнему красивый в потревоженной юности. На нём поблёскивают шрамы прошлой службы, а клык всегда висит на шее, будто приклеенный. Вадим обводит языком ключицы и шею, помогает приподнять бедра и усаживает на себя. Ему нравится трахаться с Олегом. Тот громкий, выгибается под ним и крепко стискивает всем собой. Вадим чувствует себя нужным. Олег без стеснения, слепясь, тянется к нему, трёт носом щёку и медленно целует, сбивая с толку и любого ритма. Меняет правила и задаёт свой. Вадим не робкий, но даже он вспыхивает от того, как нескромно Олег нашёптывает ему все совсем не тайные желания, которые он, порой привалившись к боку, может озвучить запросто и будто вскользь, средь бела дня. Вадим в такие моменты вылетает из себя, а после собирается с духом и долго не может просмеяться — Волков, отклонившись, вечно улыбается во весь рот и блещет едва заметной щербиной в передних зубах. Наутро в деревне один из местных за приличную плату тащит их в подвал крохотного дома. Олег хмуро раскладывает бабочку в руках, пока Вадим скидывает футболку и ложится. Мастер смотрит на рисунок, Волков тоже. — Дракон? Эскиз ровно на правую сторону груди, куда пришёлся ожог. — Но мы всем говорим, что это я сжёг пидорасов, а не они меня подпалили, понял, ягодка? — Как скажешь, — Волков глупо смеётся, — Дракон. А ты, — машет мастеру ножом, — смотри у меня, без проблем спалю твою хибару, если… — «если ему будет больно», — если что. — Учишь тебя, учишь, Волков, — Вадик обрисовывает место для татуировки, — он тебя не понимает. — Думаю, понимает, — Вадиму удалось однажды обучить Волкова скалить зубы так, что никакие иностранные языки не нужны. Он стискивает плечо сидящего рядом Олега несколько часов. Из подвала они вылезают с одинаково онемевшими руками. Волков вытирает кровь с ножа и проглаживает повязку на груди у Вадима. — Как думаешь, а трахаться с ней можно? Вадиму даже жаль, что чужие войны для них быстротечны. Он чует, что вот-вот придёт время расставаться, но не ожидает, что это случится так скоро. Одним вечером Волков замирает у экрана небольшого телевизора, тот идёт помехами, но это лицо каждый из них знает, как своё собственное. Незнакомый язык коверкает имя Разумовского, но никто не смеётся с дурацкого произношения — оба понимают, что сейчас будет. До вечера Олег молчит и не приближается к Вадиму. Тот, впрочем, и рад, потому что сказать решительно нечего. Ночью Вадик первым прерывает молчание, вручая ключи от вертолёта и часть их бойцов. — Под личную ответственность. От сердца отрываю, — Вадим не уточняет, кого именно. — Осторожней только. Олег возвращает ему те самые объятья со спины, спасшие его однажды от паники и ужаса надвигающейся смерти. Теперь, странным образом, жест приносит унылую тоску и глубокое одиночество, но Вадим лишь посильнее закусывает зубочистку и крошит её во рту. Волков улетает в ту же ночь.

*

— А чего поприличней у тебя нет? — Юма входит в омерзительный возраст почемучки с презрительно наморщенным носом. Девчонка брезгливо отшвыривает забрызганную кровью футболку Вадима и уходит из-под его замаха. — Свалила в туман, красавица, — Вадик светит улыбкой, тяжёлой и скроенной, чтобы пугать всё живое. — Думала, у тебя свиданка. Хочешь, нормально приодену? Юма — мелкая сучка. Телефон сигналит: Волков ждёт на точке. — Ну давай, — она ржёт и зовёт его «Дракошей», чем бесит ещё больше, но, кинув взгляд на сообщения от вчерашнего дня, где они с Волковым раздевали друг друга на словах и скидывали фотки, держась из последних сил, Вадим машет рукой. — Твори, мелочь. Юма довольно свистит и подбирает Вадику приталенный чёрный костюм с галстуком. Смех да и только, Олег — в их-то положении — не сможет проржаться минут пять. В этом же костюме Вад пойдёт на быстро сколоченные похороны Волкова через пару месяцев. Спасибо, Юма, очень красиво. Олег смешно хлопает глазами, разглядывая Вадима после того, как успокаивается и возвращается за столик. Они встречаются в одном из баров, где никого из них никогда не видели. Кругом покачиваются пьяненькие девушки, парни перекрикивают друг друга на баре, Вадим отпивает пива и отставляет бокал. — А ты красивый, — волчара играет не по правилам, съезжает со всех тем и гладит ногу Вадика под столом. — Слышал, тебя теперь называют Драконом. Но я унесу твою тайну в могилу, — крутит пальцами у рта, мол, никому ни слова, милый, а Вадика всё бесит. Он бьёт Олега по руке. — К слову о могилах. Не хочешь пояснить за кратер в центре города? — Не такой уж и кратер, — Волков фыркает и допивает своё пиво. — Эй, — вскидывает руку, свитер натягивается, обнажая по-прежнему тонкие, какие-то аристократичные запястья — у этого-то бездомыша, — повтори! На Олеге изумрудный пиджак. Изумрудный, твою мать. Он так манерно и весело поправляет Вадима, когда тот трясёт за лацканы и вопрошает, нахуй тот вырядился, как попугай в эту зелень. Олег будто пьян от новой жизни и нового себя. — Что дальше? Какой у него план? Вадим отказывается поминать имя Сергея Разумовского всуе. Только если ему дадут забросать землёй его гроб, куда он лично вобьёт последний гвоздь. Вадик столько лет видит радужный сон, как хоронит мудака под забором и плюёт на могилу. А потом просыпается в мире, где его Олег подрывает площадь в Петербурге. И ради кого? Волков пока не готов сдать друга детства, только гладит шершавыми пальцами чёрный плащ и любовно склабится. — Самому хоть понравилось? Вадик не тот, кто станет читать Волкову нотации о невинно убиенных. В сущности, им обоим глубоко насрать, Вадима не слишком тревожит даже то, как в том взрыве погибла нанявшая его мать Юмы. Вадика ебёт только он сам и — с давних пор — Олег Волков. Вечерами он мило улыбается девчонке, пока отправляет в стирку всю окровавленную одежду. Однажды Юма лезет к нему с поцелуем. Вадик ржёт и ласково хлопает девицу по раскрасневшейся щеке: не с тем связалась, малышка, свали с дороги и найди себе ровню. — А если и так? — Поздравляю, ты нашёл дело жизни, — рекламно выдаёт Вадик и скалится в такого же агрессивного и подобранного внутри Волкова. — Не придётся искать хобби, чтобы разгружать мозги. Говорят, это дзен, малыш. На радость им, Петербург — один большой мотель при баре. Комната наверху наскоро убрана, Волков распинывает обувь по углам и знакомо давит коленом в пах. Вадим хватает его под бёдра и просит не снимать плащ. Ебаться в волчьей униформе — цирк, но Вадик сильнее заводится, когда, сидя на чужих коленях, цепляет Волкову на голову его же маску последователя, ровно на половину лица. Олег довольно щурится и жмётся ближе, тычась ёбаным клювом Вадику в драконью морду. — Волков, — между ними находится место ночным разговорам, когда тонко и доверительно, потому что шторы не пропускают свет уличных фонарей, и можно притвориться, будто Олег не свалит через пару часов отрабатывать бабки Разумовского. Здесь, на пять минут, пока не спугнули, Вадим, прокашлявшись, хрипит: — Куда бы он тебя ни звал — подумай трижды. — В Венецию, — Олег отвратительно нежно жмётся к боку, невозможно не стиснуть лихорадочно-разгорячённую кожу в ответ. — Я забираю Грома в Венецию по его приказу. На языке тысяча острот и вопрос, по какому курсу нынче волчья задница. — Я никогда не скрывал, что делаю это за бабки, — голос трещит. — И кто бы говорил, командир. Учусь у лучших. Пятиминутка откровенности кончилась, расходимся. Вадик спихивает Олега с себя и уходит первым. Даже духовник не узнает о том, как Вадим связывается с Разумовским на следующую ночь и предлагает ему вдвое больше за Волкова. Мудак даже не слушает, только хмыкает и жмёт на отбой. Через неделю Вадим, белый, молчаливый, застёгнутый под горло, затягивает галстук и не даёт Юме ослабить узел. Они вдвоём просачиваются в траурный зал на чужие похороны. Врут, что покойный был их учителем. Близкие сомнительно оглядывают их пару, Юма приятно улыбается, добавляет, что учителем скорее духовным, и уводит Вадима под локоть в угол. На сороковой день Вадик трезвеет и добивает татуировку: теперь на его дракона агрессивно скалится серый волк.

*

Когда на Петербург обрушивается «мститель-гражданин», Вадима скручивает до блевоты. Алтан брезгливо отодвигает Вадика, пока того гнёт над унитазом, и проходит в душевую кабину. — Не ожидал такой бурной реакции, но, как понимаю, ты и сам знаешь, что с ним делать? — Алтан едва ли понимает, о чём говорит. Он мстит за мать и ослеплён своими демонами, в то время как Вадиму новоявленный Разумовский как красная тряпка по его личному прошлому. Алтан часто морщится от шуток Вадима и говорит, что тот странный, а Вадик наливает себе каждое утро и только так может немного расслабиться. Он улыбается Алтану и раскланивается. Игручий, он бодает своего шефа и сваливает в ночь творить собственную справедливость. Чего Вадик не ожидает — так это увидеть волчью морду, такую же ошарашенную, как его собственная. Тело Вадима — рефлексы. Но Волкова так просто не взять, эти рефлексы на двоих, выученные в далёкой армии на южном берегу в беспросветных приморских ночах. Вадима спасает то, как Разумовский однажды не пощадил верного пса. Он ревностно и жадно вдавливает палец Олегу в простреленное плечо. Волков скулит так же, как однажды в юности, когда Вадим впервые не пожалел силы. Он разгоняет парней и обхаживает Олега на холодном складе. В лёгкой дублёнке нараспашку невыносимо жарко, Вадим скидывает её и отпинывает в угол. Волков сидит, где велено. — Я же тебя похоронил, — бросает в воздух, почти смеясь. Кладёт ладонь на левую часть груди и кивает чему-то своему. — Поднимайся. Олег даст фору всем его пацанам разом, Вадиму бы такого бойца в команду, но Волков продал шкуру Разумовскому, когда укатил в Венецию, а Вадику кажется, что он не прощает предательства. — Вставай туда, — всё по-честному, как раньше, они скидывают футболки, Волков засматривается на вторую часть татуировки и пропускает удар по глазу. Даже ослеплённый, он сильнее многих, кто попадался Вадиму. Они лупят друг друга по лекалам: учили друг друга, знают каждую больную точку. Вадим решает играть по правилам, поэтому больше не давит на боль, которую причинил не он — плечи Волкова остаются нетронутыми. Спустя пару минут Олег опускается на колени от усталости. — Вад. — Хочешь что-то сказать? Вадим не ждёт красивых жестов, никаких «прости» и «я был не прав», но точно не ожидает: — Я ни о чём не жалею, Вад. С губ Вадика срывается усмешка. Больно загоняя нож под кожу, он медленно рассекает голову клыкастого волка и приваливается лбом к пахнущей кровью и потом спине. Отдышавшись, рассылает туристически-задорную фотографию с висящим Волковым на горизонте: сперва Алтану, а после — Разумовскому, приписывая «можешь забрать свою псину, если сможешь». Нож отлетает в угол склада, Вадим подбирает дублёнку с пола, тщательно отряхивает и на проверку дёргает цепь. — Как думаешь, он придёт за тобой?