как в лучших фильмах тарантино

Они едут неизвестно куда — все это напоминает начало книги про путешествие двух человек прямиком в Глэмгазленд, где они закупятся дешевыми наркотиками и пустятся в бешеный трип — и Мачи сидит за рулем. Она всегда за рулем; это что-то вроде неизменной константы, хотя, насколько она знает, Хисока умеет водить. Иногда ей хочется пихнуть его локтем в бок и заставить сесть за руль, но, отчего-то, Мачи не хочется: тому есть множество причин. Ей видится, будто вождение Хисоки будет подобно записям с самых трешовых полицейских видео; и она знает, что с его ранами легко на секунду даже отключиться — а это может привести к столкновению. Скорость, прямая трасса и едущий впереди грузовик опасны, если ты потерял много крови. Данчо не одобрит, думается Мачи. Ей удалось уговорить его — этого остолопа — не пускаться в кровавый поход против остального Редана. Сказать что-то вроде «в мире есть вещи поважнее и получше, давай сбежим, так далеко, что нас никто не найдет, давай, давай», и удивиться, что Хисока после напряженных раздумий все же дал свое согласие. Бой с Куроро был проигран, пятно на гордости не отмыть, но Мачи утягивает Хисоку прочь от этих мыслей — и они, будто Бонни и Клайд, пускаются в путешествие, где занимаются чем угодно, но только не мыслями о реванше и данчо. Вокруг — лишь пустыня. Впереди — лишь столица утех и развлечений. Дальше от Небесной Арены, дальше от Какина и планов данчо по краже сокровищ, дальше, дальше… На поиски таинственного младшего брата Иллуми, который, по словам Хисоки, был способен вылечить любую рану, даже самую страшную. Мачи думает, что это глупо — помогать человеку, который попытался убить данчо, но затем она возвращается мыслями к тем моментам, что они провели вдвоем. К тем редким секундам, когда фальшивая маска спадала, обнажая под собой нечто искреннее, нечто… Нечто, заставившее ее по итогу размышлять о Хисоке дольше положенного. — Мне кажется, — наконец, произносит она, — грабить банк было глупой идеей. — Зато какой веселой, — мгновенно отчеканивает в ответ Хисока и одаривает ее улыбкой. Рисунки на его лице искажаются; Мачи, вглядываясь в его лицо непозволительно долго (с учетом, что за рулем она), начинает замечать морщинки в уголках рта и глаз, говорящие о том, что эти фальшивые улыбки сопровождали большую часть его жизни. — Прямо как в фильме. Не хватало только перестрелки! — голос Хисоки так и сквозит энтузиазмом, и неясно, искренним или же нет. Он машет кулаком, в шутку, разумеется. — Надо было стащить магнитофон и включить что-нибудь старое, знаешь? Из спагетти-вестернов. — Тебе нравятся вестерны? Настает очередь Мачи удивляться, и она вскидывает бровь, когда в ответ Хисока ей кивает. — Кому не нравятся фильмы? И тем более вестерны! — Странно слышать о таком нормальном увлечении от тебя, — затем она мгновенно поправляется: — Извини. Она невольно представляет себе Хисоку в дурацкой широкополой шляпе, и это, наверное, самый глупый образ, который приходит к ней в голову за всю жизнь. В ответ Хисока одаривает ее беззлобной ленивой улыбкой и отворачивается, закинув руки за голову. Он смотрит вдаль, на мелькающие на стороне дороги кактусы, и Мачи видит в его задумчивости нечто сродни меланхолии; наверное, размышляет о данчо. В последнее время все испытывают его терпение и гордость, Мачи просто повезло найти пару больных точек, которыми она теперь контролирует его. Опасно. Словно держать под рукой медленно тикающую бомбу. Главное не оглашать эту аналогию самому Хисоке, теперь у него были не самые приятные ассоциации с бомбами, взрывами и огнем. Раны еще свежи; Мачи делала все, чтобы убрать болезненные ощущения, но даже она не всемогуща. — Просто, — дополняет она неожиданно, — ты не выглядишь человеком, которому нравятся фильмы. — В них может произойти что угодно, — Хисока жмет плечами. — Будь моя жизнь фильмом, я бы наверняка пустился следом за Куроро и попытался бы его убить. А ты бы меня возненавидела. Ведь это сделало бы историю в сто раз интереснее. Нет, думается Мачи, дело не в фильме. Будь я немного менее удачлива с выбором слов, то ты бы так и поступил. Ей думается об этой страшной реальности, и по спине проходит неприятный холодок. Это все еще возможный вариант событий. Как долго она сможет играть роль режиссера этой истории и уводить Хисоку от кульминации второго акта? — Но я тут, — заключает он. — Как послушный мальчик. Мимо проносятся очередные кактусы. Ветер обдувает лицо — хорошо, что они украли кабриолет — и Мачи размышляет. Действительно, если подумать… Странно, что Хисоке нравится кино. Но в то же время весьма очевидно. Не будь он жадным до острых ощущений, то мог бы стать актером: так играть роли и держать маски надо было уметь. Но, к сожалению, никто из них не снимается в кино. Вокруг лишь пустая трасса без ограничений по скорости и куча кактусов в песке. — Мы сейчас тоже как в фильме, — замечает Мачи. — Роад-муви? Сразу понимает шутку. Невольно она посмеивается и надменно замечает: — У нас уже была пара забавных эпизодов. Прямо как в настоящем фильме. — Если смотреть на наше приключение по трехактовой системе, то первый завершился на моем бое с Куроро, — Хисока произносит имя данчо выразительно, томно, но со вздохом. Он загибает палец. — Второй — это наше приключение. Значит, в третьем мы должны куда-то приехать? Найти младшего Золдика, наверное… Знаешь, я скажу тебе честно: не люблю фильмы, заканчивающиеся вот так. Намек на сиквел — дешевая уловка, но, кажется, наш с тобой роад-муви именно такой. — Может, это просто открытый финал, — категорично замечает Мачи. Ей бы так и хотелось; потому что в сиквеле, когда они найдут младшего Золдика, Хисока получит свое здоровье обратно, а вместе с ним — и жажду отомстить данчо за унижение и временную гибель. Выходит, она, как режиссер, поступит интересно: оставит зрителя на моменте, когда он задумается о дальнейшем выборе Хисоки, но… Это погубит Редан. Хороший режиссер был бы плохим богом, потому что заставлял бы свои творения страдать. И все — ради интереса публики. Где-то в глубине души Хисока тоже считает себя режиссером собственной жизни, где зрителем выступал он же сам. Главным ведь для него всегда будет интерес, а не эффективность. И, пока публика довольна, он будет играть роль за ролью, пока, в какой-то момент, очередная часть его безумной истории не завершится так, как ей и полагается — на гибели героя. Он ведь наверняка это понимает. Талантливых творцов понять невозможно. Поэтому она никогда до него и не дотянется. — Тогда кто в твоем роад-муви я? — неожиданно интересуется она, и Хисока пристально на нее смотрит. Ей не хочется размышлять над тем, что он ответит. Интересно лишь то, что произнесет он сам. Есть вещи, которые необходимо услышать, а не догадаться. Тем более, если это связано с Хисокой — он сам одна сплошная энигма, и думать о том, что творится у него в голове… Есть занятия такие же бессмысленные, но стоит ли тратить время? И, невольно, Мачи упускает улыбку, когда слышит в ответ: — Разве это не очевидно? В моем фильме ты — femme fatale, из-за которой все это началось, и кто поставит в этой истории жирную точку. Отличный типаж. Вот уж глупость, думается ей. Но слышать это отчего-то приятно. И Мачи ударяет по газам.