Радио

Глубокая ночь. Если верить настенным часам - близится к двум. Ночной бриз заставлял деревья шататься из стороны в сторону и шуршать осенними, слегка пожелтевшими листьями. Не смотря на прохладный ветер, ночь была удивительно тепла. Лишь редкие сизые облака затмевали чёрную гладь некогда лазурных небес. В доме прохладно, свежо. Все обитатели огромного здания мирно спали. Но не один из них. И дело даже не в банальном страхе ребёнка перед тьмой и ночью, или в каком-нибудь кошмаре. Если бы дело было в них! Но всё куда сложнее. И сам 14-летний не знает, с чего начать: с того ли, что он тоскует по родному дому?; с того ли, что тоскует по брату?; с того ли, что он не хочет принимать ситуацию, где лишился всего? Этот дом для чёрно-красно-жёлтого с молотом и циркулем на арийском лице самый настоящий ад. Каждое утро, без приувеличения, каждое утро вызывает отторжение. Скорый подъём (а в доме, так-то, проживает около 20 детей и один взрослый) без "пяти минут", быстрый завтрак в тишине, разве что отовсюду раздаётся стук ложек об посудину, привод себя в порядок и учёба, а вечером, (Дай Бог!) готовка с присмотром за младшим и в семье. Нет, ГДР нравится учиться, но когда это всё, что можно делать на дню, занятие утомляет и морально убивает. А раньше бы он многое отдал за такую возможность. А вот в отцовском доме... Было тише. Парень безжизненно перевёл глаза в противоположную сторону. Раньше, года 4 назад, там тихо сопел брат-близнец. ГДР часто прислушивался к мирному дыханию ФРГ и так засыпал. Но сейчас, спустя 4 года после взятия Рейхстага, напротив лишь похрапывал РСФСР. Чуть выше, на верхнем ярусе кровати, спал Украина, а над самим немцем Беларусь. Храп первого никакого умиротворения не внушал, лишь сбивал сонный настрой, дыхание второго порой затихало, и возникало ощущение, что он умер во сне, а третий шумно дышал. И как в этой какафонии прикажете засыпать? Вот и Демократическая Республика не знает. И каждый раз эта обстановка внушала ему тоску. Так ещё и рана на сердце от расставания с братом даже не думала заживать. Она снова и снова, каждодневно открывалась, и кровь льётся на камни, расползаясь дальше, и дальше, а ты и не в силах даже прикрыть ранение рукой. Просто бессильно стонешь, воешь, извиваешься... На сердце снова открылась она. И Германия разрыдался бы в голос, и плевать, что разбудил бы "братьев", и плевать, что разбудил бы весь дом своим душераздирающем плачем, и плевать, что разбудил бы "главу"-сумасшедшего-"семейства", и плевать, что он, немец, скорее всего, останется без еды, но гордость не позволит. "Никто не должен видеть мои слёзы". И разве что отец с братом видели их. Отец мёртв, брат где-то там за Берлинской стеной. И как хочется разорвать её в пыль, и как хочется потом умчаться за неё, добежать до всё ещё горячо любимого брата. Интересно, а он скучает? А страдает ли Федеративный так же сильно, как и Демократический? Никто не знает, кроме самого ФРГ. И, возможно, Америки. ГДР закрыл грязно-карие глаза. Перед ним тут же вспыхнул образ хилого мальчика, на вид лет 8-ми (на самом деле, ему было 10, а сейчас все 14). С чёрными вытянутыми ушками, похожими на лисьи, с пушистым чёрным хвостиком, где каждая шерстинка аккуратно прилизанна. Тот мальчик с тонкими, узкими плечами, бёдрами и очень худой талией. И не только ею, ещё и с руками, и с ногами... С тоненькой улыбочкой, которую хотелось добиваться каждый раз. С теми самыми, родными тускло-красными большими, невинно сверкающими глазками, что все цело пошли от отца. Он очень походил на Рейха, почти каждая его черта напоминала отцовскую. Но сам ФРГ, в отличии от Третьего, походил на аккуратную, но хрупкую фарфоровую куколку, которую так боишься сломать... ГДР стало тошнотворно. Приторно-сладко и ядрённо-горько. Ему нужно забыться, срочно. А забывается он пока что только с помощью радио. Может, если станет по старше, найдёт и заначку "бати". Республика смахнул с себя одеяло одним движением. Искать одежду не приходится - по правилам старого дома, ГДР до сих пор спит в пижаме. Он не привык спать голышом, как дети Союза. Пижама была, кстати, лишь из свободных белой футболки и чёрных шорт. А раньше была мягкая кофточка с длинными руковами и такие же полноценные штаны. Он принял сидячее положение, ноги упёрлись в пол. Парень со вздохом и скрипом кровати поднялся. Невольно прислушался - не разбудил ли он никого? Росс ещё похрапывает, БССР громко дышит и УССР еле слышно. Да, все спят. Ну вот и славно. Парень встал и на носках дошёл до двери. Он медленно, стараясь не издавать скрип открыл дверь. Благо, дверь не застонала во весь ор, а лишь тихонько ахнула. Он так же аккуратно прикрыл дверь. Стараясь не наступать на заученные скрипучие половицы, он дошёл до лестницы вниз. Честно, лестница в этом доме - самое скрипучее место. Так что ГДР спускается по ней ну очень аккуратно, больше облакачиваясь на перила, чем идя по краям измученных деревяшек. А под деревяшками покрытый мраком чулан. И в наказание, СССР не брезгал запирать в него своих детей на несколько часов. Однажды и ГДР попал туда. Холодный и тёмный. Настолько, что и РСФСР (он тогда тоже полетел в чулан за то же "преступление") трясся не то от холода, не то от страха. И сделал из своих крыльев своеобразный кокон, из которого выходить явно не хотел. Кое-как, Германская Республика отлепил крылья и прилип к их владельцу, стараясь его успокоить и согреться самому. Лестница неизменно вела в огромную гостиницу. Тёплые жёлтые обои, старенький ламинат. Посередине большой бурый диван спиной к входной двери. Перед ним неизменно стоял маленький столик. А перед маленьким столиком телевизор. Всё ещё чёрно-белый. Все самые маленькие жильцы дома (им от трёх до шести лет) любили смотреть разного рода передачи по нему с умным личиком, хотя, не то, что бы они что-то понимали в политических шоу или новостях. Помниться, и КНДР, и Северный Вьетнам тоже любили подобное дело... КНДР был вторым приёмышем после ГДР и Второй Мировой. Бедняжке было лет пять от роду, когда вечером, неожиданно, домой пришёл СССР, держащий на руках съёжившегося мальчика, эту самую пятилетку. Все без исключения толпой побежали к отцу, спрашивая, мол, откуда? Союз так и не ответил. И лишь Демократическая Республика, протиснувшись сквозь толпу, пробившись к Совету, громко шикнул на "братьев". Он прекрасно понимал чувства до одного момента безымянного мальчишки, когда вся эта арава бросается на одного тебя, разглядывает, спрашивает, хочется убежать подальше. ГДР принял на руки мальчика, но кто же знал, что 11-летнему будет непросто поднять пятилетку?, так что пришлось почти сразу поставить корейца на свои маленькие ножки. А после немец долго-долго обнимал его на своей кровати, успокаивал, аккуратно целовал мокрые щёчки и юный лобик. А в то время СССР и придумывал имя новому приёмышу. "Корейская Народная Демократическая Республика. А по простому пусть будет Северная Корея". "... Пусть будет", – пролепетал ГДР. Ему не очень нравились все эти "Народная Демократическая Республика" в именах стран, но возникать не решился. Иронично, что родной отец решил назвать первенца "Германская Демократическая Республика". КНДР было плохо. Нет, к жизни в этом бардаке он привык быстро, без нытья, но всё же он скучал по близнецу, который, оказывается, есть. И как на зло, у Америки. Там же, где затачён ФРГ. В одно мгновение показалось, будто США с Союзом договорились разлучать братьев. Им будто бы выгодно заставлять морально страдать ни в чём неповинных детей. Твари, как же хочется разорвать им обоим глотки. Чтобы они задохнулись в собственной крови. ГДР даже представил, как корчится здоровенный мужчина с красным флагом... Увы и ах, насколько бы Германская Демократическая Республика не привязался и не ухаживал за Северной Кореей, сколько бы не любил, через год выясняется, что маленький мальчик все цело доверился идеям коммунизма. Это был крах. Восточной Германии хотелось придушить этого ублюдка в ушанке... А так, той ночью он лишь бессильно рыдал в подушку. И вчера, играя с 3-летним Вьетнамом, Германия невольно задумался над идеями коммунизма. А вернее о том, как бы уберечь от них хотя бы маленького Вьетнама. И только он сформулировал свои слова, которые он тихо прошепчет, чтоб никто не услышал, и только открыл рот, как в комнату зашёл Союз. Быстро прошагал в конец комнаты, где стоял стол. Оказывается, он забыл какие-то бумаги. Но после, когда коммунист вышел, ГДР не решался сказать наконец слова, которые тщательно подбирал минут 30. ГДР не верил ни в марксизм, ни в социализм, которым царил СССР, ни в коммунизм, за который тот же самый дядька был обоими руками, ни в похожие идеи. Но, если верить рассказам РСФСР, то Союз очень хотел помочь народу. Дать землю крестьянам, а рабочим работу. Так что, более менее, немец может понять, почему он, этот мужик в ушанке, так ратует за коммунизм и почему так против "буржуазии". Но точно не примет это. ГДР прошёл на кухню. Тут всё ещё плотно стоял запах варёного мяса или чего-то наваристого, видимо, уж больно вкусный суп наварили Украина с Белорусьей. Ну да, вон, в кастрюле на плите стоит. В холодильнике, наверное, не хватило места. В любом случае, "Я сюда не есть пришёл", так что парень осмотрел кухоньку. Окно почти прямо напротив входа, разве что, будто бы слегка смещено в бок, словно пододвинуто специально, чтобы гарнитура, не дай Бог (которого, по мнению Союза, не было), не касалась подоконника и не затмивало окно. Старый, как и весь дом, обшарпанный паркет, однотонные бежевые стены, и, конечно же, огромный деревянный стол, занимающий большую часть помещения и за которым каждый вечер собирался весь дурдом. Но сейчас это всё не важно. То, за чем приходил сюда ГДР стоит около хлебницы на столешницы, вблизь ко входу. Радио. Старое, но ловит вполне неплохо. Сейчас он отыщет свою любимую ночную радиостанцию, по которой ещё крутят старые песни. И вот оно, то спасение, к которому он стремился из своей комнаты. Самое главное, никого не разбудить. Так что даже не включая радио, парень сразу снижает уровень звука на минимум. Чтож, Республика включает радио. Неразборчивый шум тихонько раздаётся из устройства. Вот прямо сейчас настроится на Radio DDR I, и, судя из времени, попадёт на программу Melodie der Nacht. И Это к лучшему, может, рана на сердце хоть немного затянется, и ГДР, забыв и о "братьях", и об отчиме, и о настоящем брате, и об Америке, и об предстоящих делах на уже сегодняшнее утро, спокойно уснёт под получаемые радиоволны. Помехи сменились не разборчивым мужским голосом, постепенно становящийся более понятным, по мере лучшей настройки радио. Ведущий, кажется, рассказывал подводку к музыке, а под конец торжественно произнёс автора и произведение. И всё это на прекрасном, ласкающем слух немецком. Голос был не громкий сам по себе, немного шипящий и хрипловатый, самое то для сна. И вот началась сама музыка. Если Германии не изменяет память, то это ноктюрн Шопена (он не вслушивался в то, что говорит голос). Умиротворённая музыка лёгко издавалась из динамика. ГДР выдохнул, закрыв глаза. Руки сами собой скрестились на столе, а голова сама собой упала на них. И сейчас он мирно уснёт под лунным светом и под Шопена.

* * *

Германия медленно шёл по дороге, подняв голову чуть выше, рассматривая листья на деревьях. Жёлто-красные клёны, почти бурые дубы, рыжеватых рябины, и все они выстроены в ровный ряд вдоль дороги. Опавшие листья, ещё не пожухшие, весело шелестели под ногами Республики. Сквозь ещё не голые ветки еле виднелось лазурное небо. Такое яркое, чистое! Немец вдохнул. Да - даже воздух здесь другой! Свежий, холодный, пропахший осенней листвой, а не бесконечными борщами да пылью. Германия глянул вниз, себе под ноги, с удивлением обнаруживая на себе красивое пальто с высокими сапожками. Пальто было цвета жухлого листочка, разве что, не многим светлее, оно еле дотягивалось до икр, чуть ниже колен, а под ним виднелся шерстяной свитер светло-серого цвета. Штаны коричневые, чем-то напоминающие рабочие. И, конечно же, сапоги, больше похожие на армейские берцы. Это смутило парня, ведь, как он помнит, ничего даже похоже в его гардеробе нет, но он не жалуется. Просто продолжает прогулку, весело помахивая чёрным хвостом со светлым кончиком.

* * *

– ГДР, – раздался над чёрным ушком парня низкий мужской голос. Немец тут же вскочил, раскрыв грязно-карие глаза и инстинктивно распушив хвост. Он во все глаза уставился на того, кто произнёс это. Радио не шумело, а перед ГДР чётко стояла недовольная красная физиономия с серпом и молотом. – И что же ты тут делаешь? – Я... – отведя взгляд от отчима, Восточная Германия только хотел ответить, как боковым зрением заметил, как свелись брови мужчины к носу. Значит, вопрос был риторическим, на него не нужно ответа, а нужно просто идти спать в свою комнату. Да, ГДР не нужны проблемы. Так что, прижав ушки к понурённой голове, Республика встал из-за стола, выходя в гостиницу, а оттуда на лестницу. Он безжизненно уронил голову на подушку. Чтож, хотя бы на короткое время он дал себе отдохнуть от мыслей о ФРГ, Рейхе, "братьях", отчиме...