В каждой следующей жизни

1950 год навсегда останется в памяти Кореи, как год боли, страха и разрушений. Война. Самое страшное, что может произойти с народом, с семьей, с отдельным человеком. Она приходит без предупреждения, разрушая дома, судьбы, жизни. Люди слишком жестоки, и в погоне за господством они теряют свою человечность, словно сжигая ее в огне амбиций и жажды власти. Осознанно или нет, они оставляют сострадание на поле боя, заменяя его ненавистью и кровью, забирая жизни тех, кто ни в чем не виноват. Принудительно или добровольно — не имеет значения. Дети, женщины, мужчины, старики — никто не смог избежать пламени войны. Она не щадит никого, не различает возраст, пол, статус. Для нее все равны, все лишь часть беспощадной статистики. Голод, холод, страх — три неразлучных спутника войны, преследующие каждого, кто попал в ее лапы. Человеческая безжалостность не знает границ. Когда однажды почувствуешь свое превосходство над другими, когда власть над жизнью и смертью становится привычной, сложно остановиться. Война поглощает, забирает не только жизни, но и души. В тот момент, когда человек делает первый выстрел, он уже никогда не будет прежним. Тьма находит трещину в сердце, проникает в сознание, медленно, но верно разъедая остатки человечности. И однажды, взглянув в отражение, уже невозможно узнать себя. Только пустота. Только мрак. 26 июля 1950 год. Деревня Ногылли, Южная Корея. Сон уже давно стал для них чем-то опасным, почти запретным. Глаза закрывать нельзя — слишком велика вероятность, что, открыв их вновь, ты увидишь лишь пламя, разрушенные стены и чужие безжизненные тела. Или не увидишь уже ничего. Надежды на передышку нет. В любой момент нужно быть готовым сорваться с места, бежать, спасать себя и тех, кто рядом. Куда? Неизвестно. Просто туда, где хоть на мгновение можно спрятаться от кошмара. Но даже здесь, в относительном укрытии, тишина обманчива. Звуки взрывов доносятся отовсюду — глухие раскаты, словно раскалывается сама земля. Они напоминают о том, что смерть уже близко, слишком близко. Она подбирается, поджидает, кружит вокруг, выбирая жертву. И рано или поздно их тоже найдут. Это лишь вопрос времени. Смерть буквально приближается. — Хо, поспи немного, я буду рядом, — молодой парень сильнее сжимает темноволосого мальчика. Дрожь его тела заставляет все внутри сжаться. Нельзя показывать свой страх, нужно быть сильнее ради него. Чон Хосоку только исполнилось восемнадцать. Мечты, стремления и цели — все это стало чем-то несбыточным. Жизнь ведь только начинается. Не может же судьба так быстро всего лишить. Может. Ведь именно сейчас по радио передают о том, что американские войска только что перешли границы провинции Чхунчхон-Пукто. Эти слова — как приговор. Они висят в воздухе, давят на грудь, не дают сделать вдох. Значит, все станет еще хуже. Значит, война еще ближе. Юнги быстро выключает радио, надеясь, что Хосок не услышал. И к его облегчению, это так. Тот мирно посапывает на его плече, и Юнги плакать хочется, реветь во весь голос. Потому что понимает, что не суждено им быть «долго и счастливо», не сможет он воплотить мечты своего мальчика, не увидит больше его танцев, которые так любит Хосок, не услышит звонкий и заливистый смех. Судьба слишком жестока. Юнги быстро смахивает рукавом кофты слезы. Он не должен их увидеть. Он сильнее сжимает руку Хосока и подносит к губам и оставляет легкий поцелуй. Руки Хосока всегда горячие, в отличии от Юнги. Мин Юнги двадцать лет. Все мечты, которые у него есть, связаны с тем, кто сейчас сидит рядом. Но ни одной из них не суждено сбыться. На его запястье красивым шрифтом выведено: «Чон Хосок»— его судьба, его соулмейт, его любовь. Они вместе уже четыре года. Четыре сказочных года, на протяжении которых Мин был самым счастливым, стоило лишь увидеть улыбку младшего в форме сердца. Их любовь многие называли ошибкой. Редко ведь когда встречались соулмейты одного пола. Тупые стереотипы, созданные обществом. Но именно благодаря той самой жестокой судьбе они встретились. И даже если им суждено умереть, Юнги будет крепко держать Чона в объятиях, даря ему последнее счастливое мгновение. — Хо… Хо, — Юнги будит парня, когда им говорят, что пора уходить. Хосок едва слышно вздыхает, открывает глаза и поднимается, потирая лицо дрожащими руками. Сон больше не приносит облегчения — лишь тянущую усталость, что становится все тяжелее игнорировать. — Что с нами будет? — голос Хосока звучит тихо, но в нем слышится тревога. Пугать не хочется. Хосок еще слишком юн для столь жестокой реальности. — Нужно идти, — уходя от вопроса и отворачиваясь, произносит Юнги, стараясь унять дрожь в голосе. — Куда мы идем? — На юг. В сторону Тэгу. — Юнги укладывает в рюкзак немного еды и бутылку воды и, осмотрев последний раз свой дом, берет Хосока за руку и выходит. Только самый глупый мог не понять, что они идут прямо в руки смерти. Все дороги вели в безысходность, и их путь был не исключением. Американские войска уже отдали приказ — двигаться вдоль железных путей. Им оставалось лишь подчиниться, надеясь, что судьба окажется к ним благосклонной. Но судьба давно перестала быть милосердной. Пройдя еще немного, они столкнулись с пехотинцами. Те не стали тратить лишних слов. Лишь холодные взгляды, быстрый, отточенный досмотр личных вещей, сухое сообщение по рации. А затем — их равнодушные спины, исчезающие в темноте. Но Юнги знал, что будет дальше. Он уловил обрывки слов, пропитанных неизбежностью. Сердце сжалось в комок, дыхание перехватило. Он развернулся к Хосоку, крепко притянул его к себе, сжимая так сильно, будто мог уберечь от надвигающегося кошмара. — Юнги… — Хосок растерянно замер в его руках. Слезы. Юнги не сдерживал их. Они катились по его щекам, падали, оставляя мокрые следы, смешивались с тишиной ночи, наполненной предчувствием конца. — Юнги-хён, что происходит? — обеспокоенно спрашивает Хосок, сжимая руку старшего, пытаясь заглянуть в его глаза, но Юнги смотрит мимо, куда-то в пустоту, где уже нет надежды. Но ответить он не успевает. Оглушительный взрыв сотрясает воздух всего в нескольких метрах от них. Земля дрожит под ногами, волна горячего воздуха обжигает кожу. Мир вокруг мгновенно рушится в хаос: разорванные крики сливаются в один бесконечный звук, наполненный болью и страхом. Кровь. Она везде. На земле, на лицах людей, на одежде. В воздухе стоит запах гари и металла. Кто-то еще дышит, пытается двигаться, но многие уже никогда не встанут. Они замерли в вечности с застывшим ужасом в глазах, их последние мгновения навсегда запечатлелись в этой реальности. А среди всего этого стоят они. Юнги ничего не говорит. Только сильнее прижимает Хосока к себе, укутывая своим телом, будто пытаясь защитить его от мира, что окончательно сошел с ума. А потом раздаются выстрелы. Хосок чувствует, как пальцы Юнги дрожат, но он не разжимает объятий. Не сейчас. Может, это последнее, что они могут сделать друг для друга. — Я так сильно тебя люблю, Хоби, — голос Мина тихий, почти срывающийся, но в нем нет ни капли сомнения. Он смотрит на Хосока, запоминая каждую черту его лица, каждую слезинку, что скатывается по щекам. — Я так рад, что мы с тобой встретились, — Хосок уже не сдерживает себя, слезы текут непрерывно, грудь сжимается от боли, от осознания, что их время истекает. — Ты был моим лучиком солнца, моим счастьем и любовью, — он цепляется за кофту старшего, его пальцы дрожат, вцепляются в ткань, словно только это может удержать их от разрушения. — Прости, что у нас было так мало времени. Выстрелы становятся ближе. Смерть кружит рядом, словно насмехаясь, оттягивая момент, наслаждаясь их страхом и безысходностью. — Я люблю тебя, — сквозь слезы отвечает Хосок, с трудом произнося слова, которые, возможно, станут его последними. — Люблю и всегда буду любить… Последний поцелуй. Губы к губам — это все, что у них осталось. Последнее касание, последнее дыхание, последняя попытка согреть друг друга в холоде войны. Они разделили одну любовь на двоих. Они разделили один выстрел на двоих.

***

Кванджу, 26 июля 2002 год. По аудитории разносится монотонный голос преподавателя, читающего лекцию. Слова сливаются в сплошной шум, оседая где-то на задворках сознания. История никогда не была любимым предметом Чон Хосока — сухие даты, бесконечные факты, чужая боль, заключенная в страницы учебников. Он смотрит в окно, наблюдая, как по стеклу лениво стекают капли дождя. Долгожданный звонок звучит как спасение. Он быстро собирает вещи, готовясь выйти, но едва переступает порог, как его останавливает голос преподавателя: — Дома прочитать лекцию номер двадцать один: «Корейская война 1950 года». На следующем занятии обязательно вас спрошу, Чон Хосок. Он вздрагивает. В груди неприятно сжимается, но он тут же выпрямляется, скрывая эмоции за маской равнодушия. — Ага, обязательно, — бросает он грубо, даже не оборачиваясь. И покидает аудиторию, будто убегая. Серые будни университета давно превратились в однообразную, бесконечно повторяющуюся ленту дней. Одни и те же лица, одни и те же коридоры, одни и те же скучные лекции, где слова преподавателей пролетали мимо, не оставляя следа. Все это начало напоминать какой-то чертов «День сурка», где не существовало ничего нового, ничего живого. Хосок спешно спускается по лестнице, пропуская две ступени за раз. В груди нарастает раздражение — ему хочется поскорее уйти, вырваться из этих стен, оставив за спиной гнетущую атмосферу лекционных залов и чужие, безразличные взгляды. Университет был для него лишь очередным обязательством, ненавистным местом, которое он посещал по привычке, а не по желанию. И сейчас, когда он почти добрался до выхода, он чувствует, как внутри зарождается облегчение. Еще немного — и он наконец сможет вдохнуть полной грудью. — Эй, Чон! — сзади подбегает парень, с криком запрыгивая на спину Хосока. — Мы сегодня в клуб. Ты с нами? — Нет, у меня планы, — парень с разочарованным стоном ровняется рядом. — Опять пойдешь туда? — Хосок в ответ угукает и заворачивает за угол. Сегодня какой-то слишком холодный день. Лето ли сейчас вообще? С утра лил дождь как из ведра, а теперь резкий ветер пробирается под одежду, заставляя ежиться. По ощущениям температура точно ниже пятнадцати градусов, и это только добавляет раздражения ко всему остальному. Хосок снова идет по этой заученной дороге, по которой мог бы передвигаться с закрытыми глазами. Он знает каждую трещинку на асфальте, каждый выступ на тротуаре, каждую крошечную яму. Сколько раз он уже проходил этим маршрутом? Сотни? Тысячи? От одного осознания этого становилось скучно. Мужчина на посту охраны даже не смотрит в его сторону. Он привык видеть Хосока почти каждый день и давно перестал обращать на него внимание. Чон быстрым шагом направляется туда, куда привык приходить. Как только он добирается, то тут же скидывает рюкзак на землю и опускается рядом. Наконец-то тишина. — Привет, Юн-и, — Хосок привык слушать в ответ тишину, привык с ней разговаривать, надеясь, что его слышат. — Видел, какая погода сегодня. Бр-р-р, ужас просто, — Чон слегка улыбается, но улыбка слишком грустная, печальная. — Университет этот тоже уже достал одно и то же, словно по кругу, — Хосок на минуту замолкает, смотря куда-то в одну точку. — Помнишь, как мы впервые там столкнулись. Я искал аудиторию и когда врезался в тебя, думал, получу в лицо, — Хосок смеется, снова грустно. — Ты был каким-то слишком грозным. Я даже не сразу понял, почему ты так на меня уставился, — воспоминания четырехлетней давности всплывают в памяти. — А потом проследил за твоим взглядом и все понял, — он опускает свой взгляд на руку, прикасаясь подушечками пальцев до красивой, но уже потускневшей и не чёткой метки «Мин Юнги». — На первый взгляд ты был слишком суровым. Я даже немного испугался. А ты оказался самым милым человеком на свете. Я и представить не мог, что тебе так нравится обниматься. И когда ты отказался меня выпускать, прося немного полежать вместе, был так похож на котенка, который ластится к теплу, — Хосок поднимает немного покрасневшие глаза. — Знаешь, мама с отцом так и отказываются разговаривать. Давон говорит, что они считают меня позором семьи. Видите ли, им не нужен сын-танцор, — со временем слезы уже практически перестали идти, слишком много было выплакано. — Малыш Гуки уже прожужжал все уши о том, как сильно он любит Тэхена. Это его соулмейт. Смешно, что они об этом узнали после того как переспали, видимо любовь с первого пьяного взгляда. Но они подходят друг другу. Думаю, у них все получится. Они последние месяцы все чаще стали бегать за мной, это немного надоедает. Я буквально вижу жалость в их глазах, аж тошно. — Еще одна усмешка. — Они волнуются, я понимаю. Хосок поднимает брошенный рюкзак, расстегивает молнию и достает оттуда бутылку воды и небольшую металлическую баночку. Он аккуратно кладет их на землю, задерживая взгляд на банке, словно раздумывая, что сказать или что почувствовать. Ветер стихает, словно уступая этому моменту, оставляя после себя только легкую прохладу. Хосок медленно поднимает руку и осторожно проводит пальцами по холодной поверхности выгравированной надписи. Каждая буква знакома до боли.

«Мин Юнги»

И слезы, которые вроде бы закончились, потекли по щекам. Останавливать их совсем не хочется. Пусть текут. Ему многие говорили, что со временем боль пройдет, станет легче и жизнь продолжится. Не прошла, не стало легче. Единственного родного человека не стало вот так просто, в одночасье. И как бы Чон не пытался, он не может отпустить. Потому что, отпустив, останется совсем один. Без Юнги. Ветер снова стал сильнее, по небу разнеслись раскаты грома, будто предвещая что-то плохое. Хосок совершенно не обращает внимания на начавшийся дождь. Отнимает руку от холодной плиты и поднимает с земли баночку. Горсть таблеток вываливается на мокрую от дождя ладонь, и Хосок поднимает лицо к небу. — Не плачь, Юн-и, — улыбается Хо и проглатывает все таблетки одну за одной, не запивая водой.

***

Сеул, 26 августа 2021 год. По школе разносится звонок. Ученики рассаживаются по своим местам, не столько из желания учиться, сколько из стремления поскорее начать, чтобы поскорее закончить. Еще один урок в длинном череде одинаковых дней. Неожиданный стук в дверь отвлекает всех, и учитель, недовольно поправив очки, выходит в коридор. Проходит всего пару минут, прежде чем она возвращается обратно, но теперь не одна. — Внимание! — ее голос звучит строго, и шум в классе мгновенно стихает. — У вас в классе новенький. Она делает приглашающий жест, и в класс входит парень с рыжими волосами. У него на лице сияет улыбка — во все тридцать два зуба, почти по-детски искренняя, и немного напоминающая по форме сердце. — Прошу, представься, — говорит учительница, кивая ему. Парень делает пару шагов вперед, ненадолго задерживаясь в центре класса. Его взгляд быстро пробегается по лицам одноклассников, будто он пытается уловить их первые реакции. — Всем привет. Меня зовут Чон Хосок, — говорит он бодро. С задней парты раздается громкий звук — что-то падает на пол. Хосок машинально оборачивается в сторону шума и встречается взглядом с блондином, сидящим за последней партой. Парень смотрит на него широко раскрытыми глазами, в которых читается что-то странное — удивление? А Хосок, немного озадаченный такой реакцией, вдруг замечает: этот блондин… довольно-таки красивый. — Можешь сесть за свободное место, — говорит учительница, и Хосок, оглядевшись, замечает пустое место рядом с тем самым блондином. Он без лишних раздумий направляется туда, легко закидывая рюкзак на парту и опускаясь на стул. — Привет, меня зовут Хосок, — он снова улыбается той самой широкой, искренней улыбкой, от которой становится немного теплее. — Но друзья зовут меня Хоби. Он протягивает руку для рукопожатия, но Юнги почему-то не торопится отвечать. Его взгляд медленно скользит от лица Хосока вниз, задерживаясь на запястье. Четкие черные буквы на коже заставляют его глаза расшириться. Хосок чувствует его странный взгляд, но не убирает руку. Проходит пара долгих секунд, прежде чем блондин, наконец, поднимает глаза и тихо произносит: — Мин Юнги.

«В этой жизни мы обязательно будем счастливы»