MGPD Preferences

Алтан полностью тонет в своем горе. А ты — в своем. И это странно, ведь горе-то у вас, по сути, общее, но проживаете вы его по отдельности. И кажется, нет никакой перспективы, что вы объединитесь. Алтан больше не приходит в вашу комнату, и ты даже не знаешь, где именно он ночует, потому что сама ты практически не выбираешься наружу. В этом нет большого смысла. Да и перебираться в коляску самостоятельно нет никаких сил, а Алтан или Вадим не рядом, чтобы помочь. Раньше ты жила необходимостью организовать похороны, но сейчас, когда они прошли, существование вовсе потеряло всякий смысл. Ты всегда была сильной. Тебя, казалось, не могло сломать ничего, ты всегда продолжала двигаться дальше, несмотря ни на что. Как бы больно, тяжело, страшно ни было, ты не теряла оптимизма даже в самых тяжелых ситуациях. Но сейчас все иначе. И сейчас у тебя нет ни сил, ни желания бороться. — Уходи, — хрипло говоришь ты, не поднимая головы. — Ты все еще в отпуске. Вадим качает головой и проходит вперед. В руках он держит поднос с чем-то съедобным, и ты отворачиваешься, пытаясь унять тошноту. От одного только запаха еды тебя выворачивает, и ты надеешься, что Вадим не станет тебя заставлять есть. — Алтан попросил меня приехать, ему нужен телохранитель. А я не удержался и решил зайти к тебе, — пожимает плечами он и садится на край твоей кровати. Ты отворачиваешься так, чтобы он не видел твое опухшее от слез лицо. — Это же Алтану нужен телохранитель, а не мне, — бубнишь ты. — Иди к нему. Вадим молчит, но уходить не спешит, и ты все же снова поворачиваешься смотришь на него. Он пожимает плечами и пододвигает к тебе поднос с какой-то кашей. Ты мотаешь головой и поджимаешь губы, чувствуя новую волну тошноты. — Не мое дело, конечно, — просто хмыкает Вадим. — Но вы оба выглядите дерьмово. — Ты прав, это не твое дело, — резко отвечаешь ты. Вадим спокоен как удав, а на его лице эта противная легкая ухмылочка, и тебе хочется запустить в него этой тарелкой с кашей. Как он может улыбаться, как он может вести себя как ни в чем не бывало, когда он знает, через что тебе приходится проходить? Ты потеряла ребенка, которого удалось родить таким трудом и которого ты любила больше всего на свете. Неужели он думает, что после этого ты будешь беспокоиться о том, как ты выглядишь, о еде, о чем бы то ни было еще? — Ладно, — спокойно пожимает плечами Вадим. — Больше не лезу. Мне за это не платят, в конце концов. Но я бы все равно советовал тебе поесть. Эти слова становятся последней каплей. Ты взрываешься и отталкиваешь от себя чертов поднос. Тарелка переворачивается, часть каши попадает на твою постель, на сидящего на ней Вадима, основная часть пачкает ковер. По твоим щекам снова текут слезы и ты срываешься на крик: — Да иди ты к черту со своими советами! Они мне не нужны, понимаешь?! Мне ничего больше не нужно! Ты представить себе не можешь, каково это! Когда он родился, это было лучшее, что со мной происходило! Я любила его, любила больше, чем кого бы то ни было, больше, чем Алтана даже! Я представляла себе, с каким букетом он пойдет в школу, я планировала, на какие кружки его отдать, я думала, каким он станет, когда вырастет! А сейчас я никогда его больше не увижу, мой единственный сын мертв из-за чертовой горки! Мой брак рушится, а я просто хочу скинуться откуда-нибудь, но я даже этого не могу, потому что даже мои чертовы ноги не работают! — ты остервенело стучишь по своим коленям и плачешь, плачешь, плачешь. Сейчас тебе кажется, что ты действительно потеряла все и больше ничего не вернуть. Тебе требуется некоторое время, чтобы успокоиться, и Вадим тебя не торопит. Ты позволяешь себе полноценно проплакаться — не так, как прежде, понемногу, чтобы никто не увидел и не услышал, а по-настоящему, полноценно, навзрыд. И странно, но со слезами железный кулак в груди немного разжимается. Тебе все еще больно, плохо, но ты вдруг понимаешь, что можешь вдохнуть немного глубже. — Лучше? — спрашивает Вадим, которого, кажется, совсем не беспокоит, что его штаны испачканы в каше. Ты киваешь и шмыгаешь носом. — Вам не стоит друг от друга закрываться. И морить себя голодом тоже не стоит, — неожиданно мягко говорит Вадим. Ты никогда его таким не видела. И он, кажется, тоже это понимает, поэтому добавляет в более привычной для себя манере: — А то некому будет мне платить. — Спасибо, Вадим, — киваешь ты, размазывая слезы по лицу. — За все. Он кивает, еще некоторое время смотрит на тебя, а затем со вздохом поднимается и выходит. А ты с тоской смотришь на разлитую по полу кашу.

***

Кто-то из вас должен сделать первый шаг. Ты не видела Алтана несколько долгих недель, потому что в вашу спальню он так и не вернулся, а ты проводишь в ней все свое время и не выбираешься наружу. Видеть Дагбаева будет ужасно больно, ты точно знаешь, что ваша встреча вернет тебе заброшенные в дальний угол сознания воспоминания, поэтому ты старательно оттягиваешь этот момент. И Алтан, кажется, мысли точно так же. И все же именно он становится тем, кто первым переступает через себя. По крайней мере, он явно решается на это раньше. Ты вздыхаешь и с трудом пытаешься перенести свое тело в коляску. Ты так мало ешь в последние недели, что руки сейчас отказываются держать тебя, локти подгибаются и ты едва не падаешь с кровати. Предпринимаешь новую попытку — и снова с треском проваливаешься. Хочется плакать от бессилия. Тебе очень нужно увидеть Алтана, а ты даже сесть в коляску не можешь! Впрочем, когда ты делаешь еще одну неудачную попытку, дверь вдруг открывается, и ты видишь Дагбаева. Он стоит на пороге, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, в руках его поднос, он смотрит на тебя как-то виновато и печально, и ты замираешь, до боли сжимая зубы. Перед глазами снова появляется ваш с ним сын, и ты очень стараешься не ломаться. — Алташ, — выдыхаешь ты, и подбородок все же начинает предательски дрожать. — Привет, — хрипло говорит он. Алтан похудел. Его и так вытянутое лицо теперь приобрело какие-то печальные очертания. Ты разглядываешь его впалые щеки и запавшие глаза, глубокие морщины на лбу, и вдруг понимаешь, что он выглядит куда старше своего возраста. И куда старше того Алтана, каким ты видела его в последний раз. И ты, наверно, тоже выглядишь старше. Сложно сказать, ты давно не смотрелась в зеркало. — Я принес тебе пюре, — тихо говори Алтан, проходя к тебе. — Мне передали, что ты почти не ешь, поэтому я подумал, что более тяжелую пищу приносить не стоит. — Спасибо, — киваешь ты. Алтан садится на край твоей кровати, где еще пару дней назад сидел Вадим, ставит рядом с собой поднос, на котором и правда оказывается тарелка ароматного овощного пюре и что-то, похожее на морс. Он не смотрит на тебя, его глаза опущены, и тебе кажется, что он вот-вот встанет и уйдет, чтобы снова исчезнуть на несколько недель. И ты его понимаешь. Должно быть, видеть тебя для него так же больно, как для тебя — видеть его. А затем он смотрит на тебя, и в глазах его такая тоска, такая боль, какой ты никогда прежде не видела. — Т/И, я… Он осекается, просто молчаливо смотрит на тебя, как будто надеется, что ты поймешь. И ты, кажется, понимаешь, но молчишь, потому что у тебя тоже нет никаких слов. — Алташ, — выдыхаешь ты. — Прости, — вы произносите это слово одновременно и замолкаете, глядя друг другу в глаза в безмолвном диалоге. «За что ты извиняешься?» — одними глазами спрашивает каждый из вас и тут же отвечает: — «За то, что тебе пришлось проживать это в одиночестве». Он тянет к тебе руку, и ты позволяешь ему переплести ваши пальцы. — Мне так тебя не хватало, — шепчет он, и ты киваешь. — Я так хочу, чтобы все наладилось, — так же тихо отвечаешь ты. Он понимает. В последние недели вы существуете в непроглядной тьме, и ты уже не уверена, что когда-нибудь выйдешь на свет. Но Алтан уверенно отвечает тебе, что все будет хорошо, и ты хочешь ему верить.

***

Ты сжимаешь в руках тест и боишься на него посмотреть. Это ваша шестая попытка, и ты боишься, что если и она будет неудачной, то ты сломаешься. Больше не сможешь. Не справишься. Возможно, вам просто не суждено быть родителями и ваш сынок, который так рано вас оставил, был вашим единственным шансом? Ты смотришь на результат и неуклюже открываешь дверь ванной, глядя на ожидающего тебя Алтана. Он смотрит на тебя нетерпеливо: «Ну что, получилось?» — и ты отрицательно качаешь головой. — Ничего страшного, мы попробуем еще раз, мы еще раз поговорим с врачами и что-нибудь… — Алтан, — прерываешь его ты. — Я так больше не могу. Ты не чувствуешь ничего, даже отдаленно напоминающее печаль. В груди сплошное ничего. Пустота. И смирение. Потому что ты действительно устала снова и снова пытаться, но терпеть оглушительный провал раз за разом. Да и сейчас ты начинаешь задумываться, что это изначально было плохой идеей. В этом ребенке вы с Алтаном собирались найти утешение, заменить им своего сына, но нужно ли это? Малыш родился бы отдельной личностью и пытаться сделать из него кого-то другого было бы подло. Так нельзя. Нечестно. — Т/И, мы же… Алтан, кажется, хочет тебе что-то объяснить, но ты мотаешь головой прежде, чем он может продолжить: — Я устала. И я не хочу больше надеяться. Хватит. Алтан смотрит на тебя неподвижно, некоторое время раздумывая над твоими словами, а затем опускается перед тобой на колени, кладет руки на твои предплечья и кивает, нервно сглотнув: — Хорошо. Хорошо, ты права, — немного помолчав, он говорит: — Мы можем взять малыша из детского дома и… — Нет, — качаешь головой ты. — Я не хочу больше детей. Совсем. Со смерти вашего сына прошло всего чуть больше года, но ты почему-то чувствуешь себя слишком старой для детей. Возможно, вы с Алтаном и правда состарились под влиянием всех этих потрясений. В любом случае, даже пытаться завести ребенка было плохой идеей. — Хорошо, — снова кивает Алтан, и ты рада, что он с тобой соглашается. Теперь вы с Алтаном вместе. Теперь вы снова держитесь друг за друга, и это самое главное. А с остальными трудностями вы обязательно справитесь. Рано или поздно.