Ради надежды

Храмы строятся для богов. Очевидно, храмы это дома богов, их обители, тайные или не очень, помпезные или скрытые в пещерах, все не так важно — все, что нужно храму, это какие-нибудь стены, какой-нибудь алтарь и какой-нибудь идиот, который сделает вид, что все это построено ради восхваления, вознесения и бла-бла, что еще. Гэвин, вероятно, атеист. По крайней мере, боги ни разу ему не ответили, когда он молился — проще думать, что их нет вообще. И он думает об этом, пока сооружает кривоватый маленький столик в полусгоревшем сарае, и пока кидает на него какие-то пахучие травки, выжившие в пожаре, — потому что его мама всегда перебирала именно пахучие травки, так что, видимо, магия требует насморка? Гэвин зажигает свечку, самую дешевую и жалкую, и не заморачивается тем, чтобы защитить пол от огня: гореть тут уже нечему, да и сгорит — не жалко. Храмы строятся для богов. Храмы — дома богов. Гэвин строит храм в своем сгоревшем сарае посреди сгоревшего поля, чтобы узнать, какой бог решит заглянуть на огонек. *** Иногда, когда спать становится совсем невыносимо и фантомная гарь забивает глотку, Гэвин массирует запястья, — фантомные верёвки впиваются сразу в мясо, — медленно, с оттяжкой упирается ногами в изножье кровати — фантомная стрела торчит глубоко в колене, — и давит, давит, пока не слышит протестующий злобный скрип высохшего дерева. Потом он смотрит в потолок; невидяще, слепо и пусто. Все слова сказаны. Все удары нанесены. Все враги сожжены дотла. И его деревня, как оказалось, тоже сожжена дотла. И его семья. И его дом. Но винить уже некого. Все враги давно… Гэвин ненавидит войну. Гэвин бы с радостью вернулся туда, при первой же возможности, да война, к несчастью, закончилась. Ведь все враги давно… Он закрывает глаза и видит гарь на внутренней стороне век, открывает — и видит ее на потолке. Пепел повсюду, прах ковром устилает полы. Он бы вымел, да вот незадача — какая-то часть этого праха это его мать, и не может же он выгнать ее из собственного дома? *** — Выглядишь жалко. Первое, что Гэвин видит — белый блеск. Первое, что он говорит…не лучшее начало для знакомства. Он сидит возле своего паршивого алтаря, сложив ноги по-турецки, и скучающе подкидывает вверх какую-то из медалей за отвагу, или доблесть, или еще что-нибудь, — он забыл, только пара недель без еды отделяет его от того, чтобы сдать этот металлолом за полмешка пшеницы, — но движение медальки скоро становится не единственным, и он так же скучающе переводит взгляд вверх. Белый блеск висит прямо под крышей — два сверкающих белых шарика, перламутровых, как большие жемчужины. Но для бога, вроде как могучего и лучезарного, это выглядит…жалко, как он и сказал. — Ты тоже, — ровно отвечает ветер — шелестяще, вибрирующе, как сквозняк в колокольчиках или в водосточной трубе. Гэвин бросает взгляд на пепел — нет, даже не шелохнулся. Разве божественные голоса не должны разрушать стены и срывать крыши с домов? — Не я здесь под крышей прячусь, — фыркает он и ставит подбородок на ладонь; белый блеск сужается вертикально, и теперь он может различить в тусклом сиянии контуры глаз без зрачка. — Ты ущербный какой-то бог, да? На этот раз пепел даже поднимается — пылинками. Если Гэвин сощурится, он может разглядеть спутанные волосы в очертаниях головы, свесившейся с крыши, и загнутые назад рога. — О, так вот почему остальные говорили тебе не отвечать, — задумчиво говорит вибрирующий голос, и белый блеск исчезает, пропадая в темноту. Свечка плюётся дымом, трещит и наконец гаснет. Гэвин пытается зажечь ее до рассвета, но ничего уже не блестит. *** Гэвин продаёт свою медаль за отвагу и покупает еды. И семян, потому что поле выжжено и деревня мертва, но он никуда почему-то не может уйти. И гроб. Потом он продаёт свою медаль за воинскую доблесть и покупает захудалую кобылу — у неё ребра торчат даже хуже, чем у него самого, а это показатель, — а оставшиеся монетки пропивает в ближайшем баре, пока стражники не вышвыривают его в грязь на скотном дворе. Потом он продаёт свою медаль за, кажется, милосердие к поверженным?, и покупает три бутылки медовухи, немаркую одежду, телегу без колеса и рамы и крысиный яд. А потом, чертыхнувшись, он продаёт свой меч — и покупает благовония и сносный каменный алтарь. *** У его бога очень, очень длинные и очень запутанные волосы, очень черная кожа и очень острые, ломаные рога, загнутые назад, как у антилопы из бестиария. Гэвин замечает это, когда зажигает шибающие в нос благовония с ромашкой и какой-то особо пахучей дрянью и тёмный силуэт свешивается ниже с крыши, цепляясь неестественно выгнутой рукой. — Тебе правда это нравится? — неверяще уточняет Гэвин, прикрывая нос рукавом, чтобы не расчихаться от резкого запаха…дряни какой-то, ладно, слов у него нет. Фигура пожимает плечами, снизу вверх, и все такой же вибрирующий голос спокойно отвечает: — Не слишком, но в подношениях главное — внимание. Не то чтобы верховным богам сильно нужна была зарезанная коза. *** Его бог сидит, согнувшись напополам, и остервенело, с отвращением дёргает себя за косматую шевелюру до пола; длинные черные волосы безжизненно сухие, пыльные до серости и ломкие, и колтуны выглядят как свалявшаяся на волке шерсть. Гэвин следит за этим молча; единственный раз, когда он протянул руку, от порыва ветра заскрипели потолочные балки. Так что он просто сидит, откинувшись спиной на шаткую стену сарая, и смотрит на то, как его бог вырывает свои волосы по клочку. У него черная кожа, матовая и отслаивающаяся чешуйками угля, тусклые перламутровые глаза без зрачка — а остальное все тоже черное, черная драная рубаха до колен, истлевшие штаны и почерневшие от гноя бинты на лодыжках, все черное, особенно губы и руки, и он говорит, не раскрывая рта, и не моргает. Но волосы, которыми он закрывает лицо, у него седые. Пальцы когтистые и скрученные сухим артритом в неровные узелки. Рога причудливо ломаные, и тоже черные, и плоские, и зубчатые на краю. — Что, не нравлюсь я тебе, воитель? — вкрадчиво-зло спрашивает ветер, и бог опускает голову ниже, закрывая лицо — свалявшиеся волосы оставляют дорожки в пыли на полу. Гэвин не знает, что скрывается за этими словами, и не хочет знать. *** Гэвин засеивает поле, когда впервые выходит солнце; прилетают птицы, чтобы склевать все посевы; он зажигает свечу. Его бог, почему-то спокойный и почти обреченный, сидит в углу, поджав ноги, и плетет из своих седых волос мелкие, лохматые косички — странной вязью, застревая пальцами в узелках. Гэвин возвращается в дом за куском хлеба для жалобно плачущих птиц, и на входе едва не врезается лицом в свежую паутину. А когда его бог плетет косички уже из своих чёрных волос, в доме Гэвина поселяются крупные и наглые домовые пауки. *** С меня хватит, думает он однажды утром, спонтанно, просто открыв глаза. Потолок все такой же запятнанный гарью, выломанные доски скрипят в полу, в пробивающихся лучах солнца танцует пыль, паутина и его мать. А он так устал от этого бардака, и от этого мёртвого дома, и от чёрного поля за выбитым окном, и от издевательского хохота жирных ворон, и от- От всего. Все такое мёртвое. Гэвин собирает хлам, раскуроченную мебель, вырванные с мясом дверные косяки, сгоревшие стулья, жареный труп собаки, кости мышей, обугленные скелетики котят, кости куриц, свиней, коровы, соседского пса, голубятни, ржаво-сгоревший ведьминский котёл — и роет яму на заднем дворе, и перегретая земля спокойно поддаётся даже ржавой лопате. Когда он зажигает свечу, его бог появляется сразу за его плечом. — Спасибо, — без тени эмоции говорит он и поднимает нож. Нож старый. Изогнутый. Чёрный. Гэвин шарахается в сторону, останавливает себя, дёргается выбить нож из ломаной руки, останавливает себя, дёргается к пустым ножнам- Его бог спокойно протягивает нож рукоятью вперед и смотрит, выжидающе и открыто; его тяжелые свалявшиеся волосы сегодня откинуты назад, за уши, и всей скомканной массой лежат на полу. — Заканчивай, раз начал, — говорит его бог, и Гэвин берет нож в руку, холодный, обсидианово блестящий; он даже не удивляется почти, когда бог тоже не отпускает лезвие и тянет на себя, медленно и аккуратно, назад, пока кромка ножа не прижимается к его волосам прямо у шеи. Гэвин кивает; его язык прилип к небу, все пересохло, гарью шибает в глаза. Он берет в левую руку горсть волос, сухих и ломких, как паутинка, правой увереннее перехватывает нож; его бог отпускает лезвие, опускает руку, Гэвин опирается локтем на его черное плечо и чувствует острые птичьи кости сквозь одежду и копоть. Он сгребает копну чёрных-седых волос сильнее, дёргает вниз — и режет, как натянутые струны, бьёт одним ударом ножа. Как и должны, струны звенят. Отсеченные, волосы единым мёртвым клоком падают на пол — и пол почему-то ощутимо вздрагивает, поднимая клуб пыли, будто рухнула груда камней. Гэвин стоит так близко, что его бог пахнет влажной землёй, железом и трухлявым деревом. — А ты ловишь на лету, — задумчиво говорит его бог и растягивает чёрные губы в подобии улыбки; он зарывается рукой в свои теперь короткие волосы, чуть вьющиеся и блестящие, и аккуратно, методично приглаживает их, волосок к волоску. Гэвин ничего не понимает и никого на лету не ловил; он не отступает, пока не протягивает руку, все еще лежащую на остром плече, и тоже касается коротких, чисто чёрных волос. Они на ощупь густые. Пышные. На секунду Гэвину кажется, что его рука провалилась в прохладный шелк, и у него уходит еще пять секунд, чтобы вытянуть ее обратно. *** Пауки остаются, но прячутся в подполе. Паутины больше нет. *** — Я так это все ненавижу, — однажды говорит его бог, передернув плечами, и смотрит ему прямо в глаза. Они сидят на потолочной перекладине сарая, Гэвин болтает ногами и смотрит то вниз, то в небо сквозь прорехи крыши, то на четко прорезанный профиль его гостя, исчерканный слоящимися чешуйками угольной кожи. — Я это всё ненавижу, — повторяет его бог и снова лезет к своим волосам — у него появилась привычка постоянно проверять их, приглаживать и приводить в идеальный порядок, и по сравнению с остальным его драным и потасканным видом выглядит это…немного жалко. Гэвин пожимает плечами — он тоже ненавидит «это всё». Возможно, они имеют в виду разные вещи. Впрочем, возможно и нет. — Мою маму тут сожгли, — неожиданно для самого себя говорит он и кашляет в рукав, в основном чтобы спрятать глаза. — Ну, в доме. Она ведьма была, и местные решили, что из-за неё мы в войне проигрываем, порчу она насылает, что ли. Вот и сожгли, ради победы. Со всей округи понабежали. И, от ведьм костей не остаётся. — Вы же в итоге выиграли? — уточняет его бог, довольно равнодушно, и изучает свои когти. Гэвин вспоминает, что нужно разозлиться. Гэвин этого не делает, просто кивает. — Значит, у тебя нет особых доказательств, что твои соседи не были правы. Первые мгновения Гэвин вообще не знает, как реагировать, просто тупо смотрит и пытается закрыть рот. — Ну ты и скотина, — наконец выдаёт он, по слогам; его бог пожимает плечами. — Что ж, теперь ты знаешь, почему остальные говорят мне не молиться. *** Гэвин сметает весь пепел в одну кучу посреди главной комнаты. Легкий и иссиня-черный, прах танцует в воздухе, забивается в нос; со всего дома набралось достаточно, чтобы горка невесомого порошка в высоту была не ниже его колена, безобидная на чистом теперь полу. А пол, оказывается, коричневый. Гэвин это забыл — слишком давно видел его без гари. Он сметает весь пепел, до последней крошки, голыми руками, и по горсти переносит в тёмный сосновый гроб, бережно сомкнув ладони, чтобы не просыпать и не упустить; когда злой весенний дождь пытается выбить черноту из его пальцев, он прячет руки под плащ и горбится, защищая своей спиной, как щитом — и сбивается со счета горстей. Но все равно, не было столько пепла, чтобы гроб наполнился до краёв. Не было. Гроб наполняется до краёв. Гэвин помнит, что железные гвозди табу, но не помнит никаких запретов про медные шпильки для волос — те, с миниатюрными змейками, которые остались в том, что сохранилось от маминой шкатулки; гроб они держат так же ответственно, как когда-то держали ее высокие причёски. Он моет пол, ставит занозы в колени и руки, иногда просто заваливается набок и лежит на том же полу, иногда стукается головой о старые доски — а пол правда коричневый. Серьезно. Ему нужно закопать гроб ближе к лесу, ему нужно вымыть два этажа так, чтобы даже полувыбитые доски выглядели как молодое дерево, ему нужно перестать чувствовать себя мёртвым в мёртвом доме — в конце концов, ему нужно иногда есть, и спать, и просыпаться от кошмаров. У него много дел. Свечку он зажигает — после всего, обладатель идеально чистого дома, вымотанный настолько, что забыл выкинуть тряпку и все так же сжимает ее в руке, будто боится разжать пальцы. На этот раз его бог появляется прямо перед ним, и чему-то улыбается, и жемчуг его глаз сверкает чуть ярче, как перламутр на солнце- И он снова поднимает руку, и мягко, но настойчиво кладёт ее на половую тряпку, и тянет к себе. Тряпка, очевидно, пропахла множеством всякой дряни, но в основном гарью, и теперь черная насквозь; Гэвин не выпускает ее из своей руки, его бог поднимает ее к своему лицу и прижимается щекой. Гэвин знает, что произойдёт, еще до того, как под грубой тканью с чёрной кожи спадают все чешуйки до конца, и под ними едва проглядывает что-то гладкое и светлое. Он на пробу проводит тряпкой с нажимом, чуть сильнее; светлое пятнышко на лице его бога становится светлой полоской. — Серьезно, половой тряпкой? — шепотом фыркает Гэвин, но проводит дальше, и его бог только пожимает плечами. У него белая гладкая кожа, с россыпью идеально круглых и безукоризненно маленьких родинок на плечах; Гэвин берет его костистые руки в свои и оттирает каждый палец по одному, как старое серебро от налёта, пока все черные чешуйки не отстают от светлой кожи, в которой вкрадчиво блестит все тот же мимолетный перламутр. Он очень…белый, почти светится в полутьме; у него чуть ярче блестят глаза. Со странным озарением Гэвин снова поднимает тряпку к его лицу и проводит прямо по чистому белку без радужки — и с белого блеска сходит сероватая мутная плёнка. — Нет, правда, половой тряпкой… Его бог медленно растягивает губы в улыбке, впервые открывая острые треугольные зубы; его смех звучит как колокольчики на ветру, или ледостав и столкновения льдин. У него яркие, яркие белые глаза. — Как я и говорил, мой священник, главное тут — внимание. *** — В общем-то, при отходе враг ближайшие территории и пожег, — буднично говорит Гэвин, будто продолжая разговор, стоит алтарной свечке загореться хоть сколько-то ровным пламенем. — Так тут и сгорело все к чертям. Я вернулся, а тут вообще нихрена, кроме ворон. Его бог сидит рядом, на той же скамейке — скамейке не больше недели, она выстругана чуть кривовато, но держит крепко; Гэвин снова занозил пальцы, и попал по парочке молотком, но у его бога теперь ровные прямые пальцы без артритных бугров. Гэвин залатал стены, перестелил пол, починил крышу и поправил сарай; пшеница в поле взошла и наливается золотыми колосьями, пауки ловят мух, вернулись пчелы, откормленная лошадь лоснится блестящей шкурой и игриво встряхивает заплетенной гривой. Его бог чертовски красив. У него светящиеся белки глаз, блестящая серая радужка и темно-стальные зрачки; он ходит в расшитом камнями камзоле и узорном плаще, уверенно и крепко стоит на прямых ногах, его голос заставляет стены трястись, а смех громовым раскатом выбивает дожди из небес. Его бог сидит у паршивого алтаря с самыми дешёвыми свечками, вдыхает дрянные благовония и все так же тревожно поправляет свою причёску, такую же средне короткую, волосок к волоску. Гэвин узнал созвездия на его плечах, и спросил, почему эти созвездия из другого полушария; его бог загадочно улыбнулся и сказал, что они даже не с этой планеты. Гэвин ненавидит всё чуточку меньше. — Слушай, это начинает становиться странным, — говорит он, не отводя взгляд от неровного пламени маленькой свечки. — Я уже который месяц называю тебя «своим богом», хотя не то чтобы ты был…моим. У тебя же должны другие верующие быть, жрецы, поклонники… Его-не его бог мотает головой, задумчиво, и пальцем касается пламени свечи; оно даже не дёргается, только обнимает его палец и пытается забраться до фаланги. — Нет, никого уже нет. Вернее, меня ни у кого уже нет. Как ты и говорил, всё…сгорело к чертям — и тут, и у твоих врагов. Гэвин озадаченно хмурит брови. Не-его бог сидит на его скамейке, в его сарае у его алтаря. Не-его бог грустно улыбается и подхватывает пламя свечи в свою ладонь — оно уютно сворачивается шариком за его пальцами. — Я твой, и я всегда был твоим, как всегда был их, пока они не потеряли меня. Ты не потерял. Тебе так только казалось. Ты заставил очень многих людей меня потерять, там, на другом берегу — а кто-то умер потому, что меня с ними больше не было. Его бог смотрит ему в глаза; его текучие серые зрачки проворачиваются, как водовороты. В нем нет ничего чёрного. — Но ты отказался от меня, и тогда у меня никого не осталось. Так что я был в процессе трансформации в другое божество, когда пришел к твоему храму. Ты меня вернул. Его бог смотрит ему в глаза; у него холодные руки, и прикосновение его кожи всегда несет запах озона и разряд молнии. Почему Гэвин об этом думает? Ах, он взял своего бога за руку, ну конечно — и тот сжал пальцы, и уколы его коротких ровных ногтей похожи на удари падающих звёзд. — Я искал свою новую роль, и мне сказали быть Разрухой. Руинами. Разочарованием. Его бог закрывает глаза; огонек соскальзывает из его пальцев обратно в дешевую свечу. — Но я всегда был Надеждой.