time

* Здесь пахнет свободой и отказом от ответственности. Здесь мирно и тихо, и даже если из кустов с неожиданными воплями выскочит маг бездны, ничего страшного, маленькое приключение перед сном еще никого не убило. Кацуки зевает в кулак и прислушивается к стрекоту кузнечиков поблизости. Из котла вкусно пахнет мясной похлебкой. Так и хочется остаться лежать здесь, на нагретой солнцем земле. Так вот чего Двуликий айсберг так кайфует от валяния на траве. Бестолковая рожа кирпичом, инадзумский акцент (совсем легкий, год жизни в Мондштате буквально вытравливает этот акцент кислотой, того гляди и Половинчатый забудет родной язык) и заморские шмотки. Всегда традиционная юката (как он блин в ней дерется?), катана и упертый характер. Двумордый вертит в тонких пальцах черепок маски хилличурла. — Мы успеем вернуться до завтрашнего заката? Я обещал помочь на винокурне, — обязательный и непреклонный. В ночи ж свалит если поймет, что времени в обрез. Бакуго хмыкает, абсолютно не зло и приподнимается на локтях рассматривая это недоразумение. Потеряшка, даже спустя год жизни в Мондштате выглядит… иностранцем. Чужой везде (может и как Бакуго, только у них разные причины). Шото убегает от войны, разрухи и прошлой жизни, стараясь выстроить на пепелище нечто новое. Кацуки старается взаимодействовать с миром, который изменится на его глазах еще не раз. Карга сказала к ним не привязываться, сказала, что отпускать их будет больно. Век долгожителей длиннее срока отведенным смертным. Пиро-Архонт вручая глаз бога шепнул — гореть ими всеми. Бакуго и загорелся. Загорелся делом гильдии приключений, загорелся Мондштатом и людьми в нем. Взрыв — это тоже выражение свободы, как-то сказал Дерьмомозг. И это невероятно умная и глубокая мысль, для его красной непокорной башки, но Кацуки запомнил и оценил. А это главное… Карга сказала, не влюбляться в них. А Пиро-архонт велел гореть ими всеми. Выбор того, к кому прислушиваться, тогда, казался очевидным. Но сейчас не об этом. Бакуго ловит глазами взгляд разноцветных глаз. — Свалишь в ночь, я догоню тебя и подорву твой тощий зад, понял, айсберг? Если я сказал, что успеем — значит мы успеем, — говорит Кацуки грубо скорее по привычке и ерошится для вида. — Расслабься, серединка на половинку, мы не опаздываем. Шото дергает уголком губ в намеке на слабую улыбку и возвращается к костру. * Хитрый ублюдок быстро прочухивает, что нужно сделать, чтобы долгожитель стал… сговорчивее. Ладно, кого Кацуки обманывает? Серединка наполовинку с какой-то сверхъестественной точностью угадывает все его эрогенные места и… дрянь! Если сраные уши были просто чем-то мега очевидным, то как он понял про место под коленками и спину, остается загадкой. У Двумордого руки всегда горячие, пальцы нежные несмотря на упорные тренировки с оружием (ручки, как у девчонки… И то, у той же Круглолицей руки грубее раз в сто от упорных тренировок с двуручным). Он массирует кончики острых ушей Кацуки и… Бакуго готов присягнуть перед статуей Барбатоса, что у него мозг просто в это время превращается в слаймовое желе. — Проболтаешься кому-то, Половинчатый, и тебе писец, — ворчит обладатель глаза бога Пиро, и это даже угрожающе не звучит! * Шото ночами спит беспокойно. Ворочается, неосознанно тянется к глазам бога, что спрятаны за пазухой. Гость из Инадзумы выиграл невероятное, по своей сути, бинго из глаза бога Крио и глаза бога Пиро. Только бинго ему это выпало не в то время и не в том месте. Не будь Охоты за глазами, может он и остался бы в своем регионе на веки вечные. Кацуки подкидывает ветки в затухающий костер, а после, неуверенно тянется рукой ко лбу Двумордого и убирает прилипшие разноцветные пряди со лба. Разбудить его он так и не решается. * Высоко в небе громко кричит какая-то птица, солнце палит нещадно, пахнет паленым (из-за взрыва), а еще немного морозной свежестью (потому что-то кто-то принципиально не пользуется глазом бога Пиро, смертные такие чудные!). Кацуки с победным кличем валит Двумордого на землю и прижимает того к земле, чтоб не вырвался. Он лежит под ним, весь покрасневший, с приоткрытыми губами. Грудная клетка вздымается тяжело и часто и… черт. Это так напоминает их первую встречу. Чувство дежавю накрывает буквально с головой. Когда это было? Год? Три? Или уже четыре тому назад? Двумордый носится по всему Тейвату, как в жопу ужаленный, бежит по крышам Мондштата и улицам Ли Юэ, как будто вырос на них. Ему все дороги уже знакомы, а у людей его имя уже давно на слуху. Он говорит уже без акцента и распрощался с дурацкой юкатой, облачился в вещи народа свободы и, кажется, слился со всеми так, что и не узнать в нем беженца из далекой Инадзумы. Так, когда они встретились? Тодороки пользуется заминкой и применяет самый грязный прием из всех возможных. Целует, медленно и неторопливо, прижимает к себе близко-близко, мягко поглаживает по спине, а потом… Опрокидывает на землю с победным: — Я выиграл! То, что Кацуки не взрывает ему лицо, официально можно считать верхом его сдержанности, хорошо? * У Дерьмоголового появляются первые морщинки. Круглолицая рожает первенца. Деку обзаводится сотней другой новых шрамов и о нем слагают легенды барды. Половинчатый предлагает съездить в Инадзуму. — Фейерверки, Кацуки. У нас такие потрясающие фестивали! Эти салюты в ночном небе, просто нечто! Поехали со мной, — у Шото слабо выраженные мимические морщинки вокруг глаз. В Инадзуму? А как же Охота на глазами? Как же опасность?! Включи голову, Двуликий айсберг, тебе туда нельзя! А почему это собственно нельзя? Охота на глаза прекратилась уже лет пять как… Двуликий мотается туда сюда по торговым делам уже давно. Как это можно было забыть? — Кацуки? — руки у него горячие и все в шрамах. А были нежными как у девки. — Поехали, Половинчатый, чего варежку раскрыл?! — Бакуго закидывает мешок с немногочисленными вещами и гордо шествует по трапу богатого Инадзумского корабля. — Меня дважды звать не надо! Мне уже давно кое-кто обещал эффектные взрывы. Двумордый улыбается. Сраные морщинки вокруг его глаз… Как можно было это не заметить? Кацуки впервые жалеет, что не слушал мать. Гореть людьми неожиданно больно…