Я не люблю

Гермиона сидит на кремовом диване, высушенная заклинаниями. Слезы, как из неиссякаемого источника, продолжают течь по щекам, падая на светлую обивку и впитываясь в неё, оставляя после себя почти незаметные, но такие уродливые кляксы. И за эти кляксы почему-то стыдно, ведь диван такой светлый и красивый, а она только что сидела на уличной мостовой. Гермиона хочет сосредоточиться на чем-нибудь, чтобы не думать о сегодняшнем дне. Малфой. Малфой ходит по своей гостиной, кругами, медленно подбираясь к ней. Он снова похож на хищника, на змею, которая кольцами оплетает свою жертву, гипнотизируя взглядом. Малфой с непроницаемым лицом. Малфой с его прозрачными, нечеловеческими глазами. И взгляд у него и впрямь какой-то гипнотический. А губы его брезгливо кривятся, когда он смотрит на неё. Гермиона от этого взгляда вжимается в спинку дивана. Малфой садится на диван. Невесомо, но ощутимо. Гермиона чувствует его присутствие рядом с собой, чувствует его каждой клеткой своего тела. Внутри все напрягается. И по спине бегут мурашки, а внутри все дрожит, трясётся мелко-мелко, и сердце колотится где-то в горле. Гермиона чувствует себя листом на ветке дерева, который в осень держался до последнего, а теперь вот болтается на промозглом ветру, ожидая своей участи. Руки Малфоя невесомо прикасаются к ней. Слишком невесомо и слишком осторожно. Но он, будто в противовес своим рукам, кривит губы ещё сильнее в презрительной ухмылке. Будто ему неприятно, противно её трогать. Будто Гермиона грязна, а он боится испачкать свои холеные ладони об неё. Будто его кто-то заставляет прикасаться к ней. Гермиона ещё сильнее вжимается в мягкую спинку и пытается оттолкнуть его. — Ты же обещал, что мы только поговорим! – срывающимся голосом шепчет она. Она помнит, правда. Он обещал. Малфой ехидно ухмыляется и двигается ещё ближе. Так близко, что вжиматься уже некуда. И от этой близости почему-то перехватывает дыхание. От потока невесомой силы, которая распространяется на все вокруг. И на неё тоже. — Но ты же молчишь, Грейнджер, — тянет он, подводя черту. Его правая рука ложится на бедро, медленно поднимая тонкую ткань. Гермиона отстранённо думает, что у него все вот так вот: медленно, плавно, тягуче. И слова и действия. Она вздрагивает, когда пальцы касаются кожи. Они горячие. Они опаляют. Они не такие шершавые, как у Рона, подушечки его пальцев гладкие и мягкие, и по ним будто движется ток. Невесомо. Гермиона скидывает его руку и вновь пытается оттолкнуть, уперевшись в грудь острыми кулачками. — Ты сказал, что не сделаешь мне ничего плохого! В её голосе ещё звенят слезы, но чувство опасности пересиливает их. В его голосе лишь насмешка. — А я и не собираюсь делать тебе что-то плохое! Гермиона судорожно вспоминает, где её палочка. Палочка неосмотрительно оставлена в прихожей. — Малфой, — шепчет она. Ей хочется, чтобы это было угрожающе, и чтобы он все понял. Но получается как-то жалобно, потому, что голос дрожит, и на глаза снова наворачиваются слезы. Малфой резко встаёт и окидывает её презрительным взглядом. — Боишься меня? – его бледные губы вновь растягиваются в ухмылке. – Что, теперь не такая смелая? Гермиона вдыхает полной грудью, так, что, кажется, лёгкие переполнены воздухом. И если до этого грудь не разорвало от боли, то теперь от воздуха – точно. И выдыхает – с облегчением. И лицо опять мокрое от слез. Гермиона жалобно всхлипывает. Малфой смотрит на неё и морщится. Получается у него как-то зло, будто карандашный портрет кто-то смял в руке. Почему-то девушка вдруг вспоминает, что в такси он делал это мило. Или ей просто показалось. Просто показалось, что Малфой может быть иным. — Грейнджер, хватит ныть, у меня уже голова заболела от тебя. Если не успокоишься, я шарахну в тебя Петрификусом. Гермиона мысленно уже ненавидит себя за то, что пошла с этим человеком. За секундную слабость и за секундное отчаяние, за то, что пришла глупая мысль, что будет как-то по-другому. А по-другому не будет. Совсем-совсем не будет. — Это ты во всем виноват! – восклицает она, глядя исподлобья на фигуру, застывшую у окна. Малфой смотрит в затуманенную дождём даль. Можно даже представить, что он романтик, где-то глубоко в душе. Если у него вообще есть душа. Он резко оборачивается, и его губы вновь растягиваются в ухмылке. — Я? Ты ничего не путаешь? – спрашивает он, приподнимая бровь. Гермиона думает, что из Малфоя получился бы хороший актёр, судя по тому, как легко ему удалось изобразить удивление. Искреннее удивление. Но Гермиона знает, что это лишь игра. Потому, что в его глазах чётко читается фраза: «Я был уверен, что ты сделаешь это!». Так же чётко, как в свежеотпечатанной, только из типографии книге. Весь его вид кричит эту фразу. И хочется сказать про его заносчивость и высокомерие, только вот выходит, что сейчас они вполне оправданы. — Из-за тебя я бросила Рона! Доволен? — Ох, Грейнджер, я безумно польщён. Но жениться на тебе я не собираюсь, учти, — издевательски говорит он и вновь отворачивается. Гермионе остаётся только кричать ему в спину: — Ты тупой ублюдок, Малфой! Тот лишь безразлично пожимает плечами. А Гермиона понимает, что это жест значит, что ему глубоко наплевать на её мнение и на её слова. Вот так просто. Потому, что он здесь хозяин положения. И кричать о несправедливости можно сколько угодно, все равно ничего не измениться. Да и что она, собственно, ожидала? Просто что-то не даёт ей встать и уйти. Она знает, что будь она с Гарри, он бы обнимал её и успокаивал. Она знает, что Малфой никогда так не сделает. Но какая-то сила не позволяет ей — сломленной, разбитой — покинуть его дом. Его внутренняя сила. Та самая, невесомая. — Грейнджер, успокойся, ты ведь даже его не любишь, — проносится по гостиной спокойный голос. Девушка вздрагивает от внезапности и неожиданности услышанного. — Кто бы говорил! – находит она в себе силы на сарказм. — Много ты в этом понимаешь, Малфой. Тот лишь долго смотрит на неё. Долго и как-то устало. Наверное, правда, голова заболела от её слез. — Если бы ты его любила, ты бы никогда не бросила его. Если бы ты не сомневалась в том, что он тебя любит, ты бы просто рассказала ему и всё. Потому, что если бы ты его любила, ты бы не стала от него этого скрывать. А он бы тебя простил. Если бы любил, конечно. Говорит он это так уверенно, словно изучал её жизнь несколько лет и готов защитить по ней диссертацию – вот какое у него лицо. Наглое и самоуверенное. Будто он может видеть её насквозь. Гермиона фыркает, стараясь не думать над тем, что он прав. В какой-то степени и может единственный раз в жизни, но он прав. Она слушает его, затаив дыхание, чувствуя, как над верхней губой выступил пот. Она нервно слизывает его. — Ах, да! Как я могла забыть о том, что очень просвещён в этом вопросе! – надтреснутым голосом произносит она. — Заткнись, — беззлобно бросает Малфой. — Ты любишь только одного человека, — парень делает паузу, наслаждаясь ситуацией и своей ролью в ней. — Себя. Поэтому ты и ушла. Ты же вся такая идеальная. Что, не хотелось портить мнение о себе? Самая умная. Самая правильная. Самая… — Замолчи! – кричит Гермиона, закрывая лицо руками. Она не хочет, чтобы Малфой увидел, как она стремительно покраснела. Его слова бьют как пощёчины, хлёсткие и заслуженные. Гермиона чувствует, что заслуженные. Она слышит рядом с собой смешок. Малфой уже тут, протягивает ей бокал с янтарно-золотистой жидкостью, в цвет её глаз. Гермиона быстро мотает головой. — Я не буду. И понимает, что потеряла тот момент, когда перестала плакать. Малфой пару секунд смотрит на неё, а потом закатывает глаза. — Ой, да ладно! – говорит он. — Ты просто не умеешь. Пей маленькими глотками. А не так, как вчера. Гермиона даже не помнит, как она пила вчера. А ещё он говорит тоном, которому невозможно сопротивляться. Таким, который просто не терпит возражений. Со своей невесомой силой. Она осторожно отпивает, совсем чуть-чуть, ощущая на губах горечь. Гермиона отпивает чуть больше и чувствует, как горячая волна скользит по пищеводу, останавливаясь в груди и согревая её. Тепло приятное, и хочется улыбнуться. Просто потому, что не холодно. Гермиона задумчиво очерчивает пальцем стеклянное горлышко. И внезапно приходит мысль, что уходить никуда не хочется. Что можно просто сидеть и греться, пусть и от иллюзии, но это немного заглушает то, что происходит внутри и затуманивает то, что твориться в голове. Да и уходить-то некуда, если честно. Все эти годы она жила в «Норе». И дома у неё не было. И родителей тоже не было. Теперь… — О чем ты думаешь? – внезапно спрашивает Малфой. Гермиона отвечает не задумываясь: — О родителях. — Расскажи мне о них, — просит он, заглядывая в её глаза и играя кубиком льда в опустевшем бокале. И тянется за бутылкой, чтобы налить ещё. Но зрительный контакт не разрывает. — Тебе же не интересно, — уверенно говорит девушка. — Ну, это лучше, чем просто сидеть и молчать. И Гермиона рассказывает. Рассказывает о том, как глупо боялась в детстве лечить зубы, не смотря на то, что родители дантисты. Рассказывает, что мама у неё такая же, как она целеустремлённая, а папа наоборот мягкий и добрый. Рассказывает, как они, родители, вместе учились. И в каком шоке были, когда их посетила чопорная женщина в странной шляпе и сообщила что их дочь волшебница. — А почему ты не рассказываешь, что стёрла им память, и теперь они в Австралии? – невинно спрашивает Драко, когда остаётся ровно половина бутылки виски, краем глаза наблюдая за её реакцией. Глаза Гермионы округляются, а рот напоминает маленькую букву «о». — Откуда ты знаешь? – изумлённо спрашивает она. — Грейнджер, я много о чем знаю, в том числе и о тебе. Связи. Девушка думает, какими должны быть связи, чтобы знать такой факт из её биографии. Гермиона знает, что Малфой занимается семейным бизнесом, ведь отец возложил на него все полномочия. А ещё, что Малфой здоровается за руку с Министром и мило беседует за чашечкой чая с директором Хогвартса. Что главный гоблин Гринготтса почтенно склоняет перед ним свою безобразную лысую голову, а начальник Аврората долго что-то обсуждает с ним за ленчем. И это ужасно злит Рона, который в этом самом Аврорате занимает весьма посредственную должность. И, правда – связи. — Почему ты не вернёшь их? – прерывает он её раздумья. Она лишь медленно пожимает плечами. Малфой удовлетворённо хмыкает. — Вот видишь, Грейнджер. Это целиком в тебе. Ты же идеальная, черт тебя подери. Ты боишься, что скажут твои родители, когда узнают о твоём поступке. Боишься, что они осудят тебя. Гермиона вскакивает с дивана. Бокал куда-то отлетает, наполняя гостиную сотней стеклянных осколков. — Нет, нет, — хочется повторять снова и снова, чтобы как-то откреститься от его слов. В голове возникает сегодняшняя сцена с Гарри. Память услужливо сообщает о том, что и там она испугалась. Что именно такие у неё были мысли. Но ведь она же не трусиха, правда? Малфой презрительно провожает бокал взглядом, а потом медленно встаёт и идёт к двери, отлеветировав напоследок бутылку в бар. — Ты куда? – взволнованно спрашивает Гермиона. — Я? – он оборачивается и ехидно ухмыляется. — Спать. Думаю, ты помнишь, где моя спальня. Но ты можешь остаться на этом диване, если так меня боишься. Девушка старается переварить то, что он только что сказал. — Я не насильник, — зачем-то добавляет он с абсолютно серьёзным лицом. — Почему ты так ведёшь себя? – тихо задаёт она вопрос. Малфой улыбается. И улыбается он как-то по-настоящему, искренне, а девушке кажется, что когда он что-то делает искренне, то выходит очень красиво. — А разве это не весело, Грейнджер? – говорит он. И Гермиона понимает, что этот Малфой – не тот, которого она знала. Он такой же сложный, как та самая задача по Арифмантике, единственная, которую она так долго решала и до сих пор сомневается, что её ответ был верным.