От моря до звёзд

***

      Забираюсь на самый высокий холм и сажусь на осыпавшуюся камнями стену древней крепости. Непроизвольно по-мальчишески начинаю болтать не достающими до земли ногами и, задрав вверх голову, вглядываюсь в чёрное небо. Здесь нет больших дорог и домов совсем мало, так что никакой световой шум не мешает миллиардам звёзд проливать на меня свой свет. Августовский Млечный путь кажется совсем близким, а родившаяся над морем луна — неправдоподобно огромной. Она ещё не набралась силы и только поблескивает жёлтыми всполохами на мелкой ряби воды.       Краем глаза замечаю сорвавшуюся с неба звезду и быстро-быстро загадываю желание. Тут же, будто молниеносным ответом, слышу отдалённые раскаты залпов. Через секунду небо вдалеке окрашивается разноцветными шарами фейерверка и близнецом отражается в море.       Улыбаюсь. Что там у тебя на этот раз? Очередной фестиваль? Опять красуешься перед заполонившими твои улицы туристами, пытаясь произвести неизгладимое впечатление? Спешишь очаровать всех напоследок?       Брось. Все и так в курсе твоей неотразимости, побереги силы. Хотя, о чём я? Это мне приходится круглый год держать в узде свой муравейник, а у тебя впереди вся долгая зима в запасе, чтобы восстановить ресурсы и привести себя в порядок.       Чувствую, как наваливается усталость. Сегодняшнего дня и многих-многих дней до этого. Придавливает, словно плитой из чёрного гранита, украшающего стены главного храма. Его завоёвывали, сжигали, меняли кресты на полумесяцы, а он, знай себе, стоит на холме и терпеливо принимает всех, даря покой и умиротворение. Мне кажется, ещё чуть-чуть, и я научусь так же. Но на самом деле просто хороню недовольство и раздражение под культурными слоями своего веками измученного тела.       Хочу хотя бы на день оставить этот вечный хаос и отправиться к тебе. Провести какое-то время с тобой, напитаться беззаботностью, восхититься молодостью и красотой.       Вздыхаю и прикрываю глаза, сдаваясь тёмной августовской ночи.

***

      Знаю, что там, за горизонтом, есть чудо. Давно, когда в моем распоряжении было всего-то три улицы да пляж, люди уже разносили молву о «старом гиганте, цветном, как стеклянные бусы». Тогда я думал, что, когда волны отступят, то откроют мне величие блестящих огней, завораживающие переговоры музыки ветра, запахи пряностей и вкус мёда. И я увижу, услышу, попробую, что значит быть «неописуемым».       Но время шло, а волны не отступали. Они, как и всю мою жизнь, накатывали на зубья гальки и убегали с шипением, просящим не раскрывать их тайны. Поначалу они смеялись, я знаю, надо мной: когда дыхание перехватывало, и я думал, что вот, сейчас встану на скользкие камни, шаг, другой, и неизвестность останется позади.       И в тот момент, когда голень и бедро напрягались для толчка, вода непременно накатывала вновь.       Ну и ладно, не очень-то и хотелось!       Меня растили прекрасные люди. Каждую улочку строили с любовью. Одевая меня в дома и набережные, думали они о нарядах гиганта по ту сторону непроходимого моря? Не знаю, но я благосклонно протягивал руки, чтобы облачиться в постройку лучших дизайнеров.       Я вырос настолько, что познакомился с соседями. Ох! Моя любимая соседка делает вино, пьет вино и всех угощает вином. Она завораживает своими расслабленными манерами и блестящими в любую погоду глазами.       Возможно, она и правда плохо на меня влияет. Что ж.       Мне нравятся люди. Обожаю, когда они с радостными переговорами обо всём на свете бегают по улочкам и поют вместе с соседкой песни. Люблю, когда обо мне. Завороженно смотрел впервые, как люди устанавливали на набережной смешные такие палочки и заговорщически бубнили, — видно, что-то задумали. Когда они подожгли их, я понял, что надо бежать. Раскаты грома отдавались от каждого моего здания, а люди жались друг к другу и молчали.       И тут небо осветилось миллионами огней. Яркие точки собирались в ожерелье и сияли, как ни одна моя улица не сияет. Ночь расступилась под натиском разноцветных лампочек, и её дыхание сбилось от широты празднества. Люди зажгли искусственные звёзды для меня.       Прыгал от счастья, как ребёнок!       Хэй, привет, гигант-за-горизонтом?       Не уверен, но вроде моё сообщение дошло. Думаю так, потому что на следующий же день море вспучилось и забрызгало меня волнами, как пёс, отряхивающий вымокшую насквозь шерсть.       Я стоял вымокший, выплёвывал соль вперемешку с водорослями, не представляя, как буду сушиться, и улыбался, как дурак. Может, всё-таки не совпадение?       Не знаю, видишь ли ты, как я купаюсь в мириадах электрических лучей и двигаюсь в такт задорным аккордам, уже неразлучный с вином и молодостью. Но я всё так же помню, что по ту сторону строптивого моря стоит город-похожий-на-стеклянные-бусы.

***

      Провожаю взглядом медленно движущийся по шоссе поток машин. Как же их много! Откуда столько? Вздыхаю тяжело.       Я знаю, что они любят меня. Только, кажется, я их больше не люблю. Я устал от них. Они постоянно чего-то от меня хотят: больше дорог, выше домов, тоннели, аэропорты, стадионы. Дождей почаще, снега побольше, ветра попрохладнее или солнца потеплее. И чего они постоянно мельтешат? Куда вечно несутся? Забивают своими машинами дороги, надрывно сигналя друг другу. Кричат — не докричатся. Такие забавные в своём стремлении быть услышанными, при этом сами слушать не хотят. Как дети, ей-богу.       И всё им мало. Из века в век. Сколько их уже ходило по моим дорогам, сколько дворцов было построено и разрушено? Сколько священных книг принесено в стены моей крепости… И каждый раз новые правила, другие порядки. Словно слоёный пирог пекут — набрасывают сверху то, что считают нужным, а чуть глубже копнут — удивляются тому, что начинка вместо сладкой — солёная. Ну чего удивляться? Они всегда ведут себя так, будто они тут властители. Завоеватели. Первые. И, что ещё хуже, так, будто после них ничего уже не будет. Отравляют меня своей жадностью. Уродуют моё тело, меняя облик на свой лад.       Хочется свернуться большим псом и заснуть на пару сотен лет. А во сне увидеть красивый юный город, что за морем. Увидеть его правильные нарядные улочки, а не этот жуткий хаос. Оторваться с нашей общей соседкой, наконец-то вкусив её вина. В свои стены я её не пустил — куда им тут ещё кровь будоражить, и так горячие да взрывные все, как вулканы. А там бы я, пожалуй, пустился в пляс, вспоминая молодость. Оставил бы после себя пряный запах специй, заставляя всех вокруг расчихаться. Я бы спел все самые светлые песни, что храню в памяти. Рассказал бы самые удивительные легенды. Приврал бы, конечно, немного. Зато рассмеялся бы потом от того впечатления, что произвёл. Как давно я, кажется, не смеялся.       Последний раз — когда послал по морю волны, обрызгивая город-праздник, потому что напугал меня, шельмец, своими искусственными звёздами, впервые зажигая их над нашим общим морем. Послал ему потом в извинение стайку дельфинов. Не знаю, увидел ли.       Вздыхаю и открываю глаза, чувствуя, как неприятно колет в левом боку. Осматриваюсь и прихожу в бешенство: они вздумали вырыть во мне ещё один канал под свои корабли! Совсем с ума сошли! Чувствую, как раздувается от возмущения грудь, внутри всё вибрирует, и гнев выплёскивается наружу крупной волной дрожи. Направляю её в сторону моря, где меньше всего людей и домов, и она прокатывается по земле, выкорчёвывая с корнями деревья и вспучивая асфальт немногочисленных дорог. Волна докатывается до берега и уходит дальше. В море.       С ужасом смотрю, как вибрация поднимает воду в огромные волны и докатывается до противоположного берега. О боги. Что же я наделал?!

***

      — А?..       Даже не понимаю, что чувствую. На мне не осталось сухого места. Всё, от перил на набережной до вывески об окончании территориальной единицы, насквозь в солёной воде. С улиц вниз к морю текут ручьи, деревья в шоке переваривают свалившиеся из ниоткуда микроэлементы, а фонари кряхтят и злобно отпыхиваются.       Откашливаюсь водорослями. Сегодня по прогнозу не обещали шторм… Если б люди услышали хоть что-то об «ужасных стихийных бедствиях», наверняка б приготовились. Но на набережной никто не бегал и не возводил стен, и парочки гуляли по мощёной плитке и грелись под солнечными лучами.       Мысль приходит громом. Дрожью раздражения пробегает по телу. Люди ойкают, хватаются за стены и столбы, вздыхают судорожно; рвутся гирлянды и падают оземь статуэтки в квартирах и салфетницы в барах.       — Ну и что это за ненависть?! Я даже ничего не сделал!

***

      Надо мной летают вертолёты, вдалеке воют сирены и по улицам мечутся люди, а я, затаив дыхание, всматриваюсь в горизонт над морем. Мне кажется, я чувствую отголосок твоего возмущения, за которым прячется страх.       Какой же я идиот! Как я мог так поступить?! Полторы тысячи лет дурню, а ничему за всю жизнь так и не научился. Мечусь взглядом над успокоившейся водной гладью и судорожно пытаюсь придумать, как донести свои извинения. Дельфинов уже посылал когда-то, да и спрятались они, тоже обидевшись на меня за внезапную встряску. Чаек отправить? Да ну, эти крикливые толстухи тебе только всю набережную испоганят… Звёзд бы тех искусственных распустить по небу, да не до этого сейчас.       Отвлекаюсь на миг, проверяя причинённые собственной несдержанностью разрушения, понимаю, что ничего критичного, и возвращаюсь на берег. Как, как рассказать тебе, что я не нарочно? Что ты не виноват ни в чём? Пинаю от досады оставленную кем-то банку и краем глаза замечаю вдалеке соседку. Стоит, уперев руки в бока, и смотрит на меня чуть насмешливо своими блестящими глазами.       — Что, сосед, натворил ты дел? — кричит она, поправляя на голове цветастый платок. — Напугал мальчишку?       Хмурюсь и, скрестив на груди руки, отворачиваюсь к морю. С этой ведьмы станется припомнить сейчас все мои прегрешения. Уже готовлюсь к потоку её весёлой брани, как слышу совсем рядом:       — Старый ты пень! Пятнадцатый век разменял, а ума так и не нажил.       — Что мне делать? — всплёскиваю руками и, повернувшись, натыкаюсь на понимающий взгляд соседки. — Ты ведь лучше его знаешь, — говорю уже тише.       Но она только качает головой и, крутанувшись на месте, удаляется от меня нетвёрдой походкой.       — Мосты! — кричит она из-за плеча, обернувшись почти на самой границе. — Время строить мосты. — Улыбается и скрывается из виду.

***

      Странное дело — давно знаю, что волны непокоримы, горды и самовольны, но всё равно ступаю на скользкую гальку и делаю шаг. Тут же окатывает холодом до самых колен, а брызги мочат гуляющих по набережной людей.       Из раза в раз, из года в год. Люди приплывают, строят, возводят, достигают, множатся, влюбляются в… и выглядят совершенно непобедимыми. Но стоит мне заикнуться о том, что раз существуют рукотворные звезды, то и расстояния подвластны человеческому гению, даже самые видные замолкают. Вот так и получается — могу стать огромным, но на стеклянные бусы мне не посмотреть.       Вообще-то, я переживаю. Что там случилось с этим «неописуемым», раз он затих? Я, конечно, злился на такую брань, потом думал, что же я сделал, и решил, что ничего особенного. Ну ладно, буду потише, так и быть. И думал, что он будет извиняться дельфинами или торговой делегацией.       Но город-гигант так ничего и не прислал. Ни весточки. Стало быть, он грустит. «Может, это депрессия?» — спрашивал я у себя поначалу, ёрничая и скрывая улыбку; а теперь вот вглядываюсь в море, надеясь, что в мою бухту не принесет стеклянных осколков.       Глупо, понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Ловлю носом солёные брызги и слышу гул вдали. Давно уже кто-то выплёвывает эти звуки в мою сторону, но что я могу сделать — кричать, чтоб прекратили, не помогает.       Что-то блестит на горизонте, не могу разобрать. Щурюсь. Солнечными зайчиками дразнится линия, что парит над водной гладью. Никогда такого не видел, и сердце замирает от волнения: кажется, я наблюдаю чудо.       — Как думаешь, понравится этому юному городу тот, что правил здесь сотнями лет? — отголосками спрашивают рыбаки в порту.