smoke and death

рука намджуна делает маленькое движение вправо. подкрадывается к юнги, лежащему в метре от него. это опасно. опасно приближаться к юнги, прикасаться к нему. намджун обычно так не делает. но сегодня не обычно. сегодня они заперлись в студии, не сказав никому, куда пойдут; намджун притащил три грамма, не признавшись, у кого достал, а юнги не проявил так уж много настойчивости, чтобы узнать. скрутил им по два косяка, намешав с табаком, выключил свет, включил первый попавшийся плейлист на ютубе, отключил телефон. намджун отключил свой еще до того, как прийти сюда. они растеклись по полу после первой затяжки. у намджуна перед глазами только темнота, которую сверху подсвечивает голубой свет от экрана, и расползающийся по комнате дым. беспокойный мозг успокаивается, намджун заземляется. глубоко дышит, мыслями уплывает от расписания, правок, просьб, ожиданий, дедлайнов. сейчас ему трудно вспомнить, кто он за пределами этой студии. здесь он просто накуренный мужчина с подростковыми желаниями, кем он был, до того, как пришел сюда, и кем будет, когда выйдет, — он не помнит. поэтому осмеливается протянуть эту чертову руку вправо. двигается наугад. пальцы касаются джинсовой ткани. намджун замирает, ожидая бури, но не происходит ничего. обычно юнги бы дёрнулся от прикосновения. сказал бы отъебаться, не трогать его. но видимо он тоже сейчас далеко. поэтому пальцы намджуна не встречают сопротивления. двигаются дальше, ладонь ложится на крепкое бедро. справа доносится длинный тяжелый вздох. намджун каменеет. — как же ты меня заебал, — вдруг бормочет юнги и снова затягивается. бумага шипит между его пальцев, сгорая. — вечно смотришь на меня так. ходишь за мной, трогаешь. что тебе блять надо? слова злые, но вытекают изо рта юнги медленно, лениво. юнги, кажется, не злится, ругается просто по привычке, от усталости. в противоположность тому, что он сказал, ладонь намджуна движется дальше. выше. добирается до края толстовки, пальцы ныряют под нее, быстро, на пробу, потом обратно. это опасно. — как так? — голос намджуна хриплый. он вдруг понимает, как хочет пить. но тело тяжелое, он не встанет. бутылка с водой на столе. — ты знаешь, как, — лениво огрызается юнги. и ничего не делает, чтобы остановить чужую руку, поглаживающую его под толстовкой. — будто хочешь выебать или сожрать. — потому что я хочу, — мысли вырываются быстрее, чем намджун успевает поймать их. всё вокруг будто ускоряется, время бежит вперед, его рука сама делает всё, что она делает, а намджун наблюдает со стороны и не может повлиять ни на что. — долбаный пидор. ага. так и есть. намджун уже слышал это. «оставь эту пидорскую херню при себе», когда они только начинали как группа, и у намджуна хватило ума заинтересоваться им «никто не должен знать об этом», когда на них свалилась слава, и пришло время следить за словами, прикосновениями, взглядами «не вздумай лезть ко мне», когда они оставались наедине, алкоголь развязывал язык, и юнги больше не делал вид, что ничего не происходит, а намджун не скрывал своих взглядов он действительно смотрел на юнги так. но это не его вина. кто бы не смотрел на юнги? всё равно это не имело смысла. как бы намджун ни смотрел, как бы ни хотел, к юнги было не подобраться. он был рядом. он позволял смотреть на себя, как бы он ни отпирался, он разрешал себя хотеть. но стоило намджуну протянуть руку — он кусался, как бешеная собака. сейчас не кусается. юнги ругается, но рука намджуна уже поглаживает низ его живота, и он ничего с этим не делает. на самом деле, он едва заметно выгибается, прижимаясь сильнее. ищет прикосновения. напрашивается на ласку. под намджуном будто исчезает опора, и он падает. он падает, летит вниз. — какого черта ты ко мне прицепился? — шипит юнги. тяжело дышит. знал бы намджун. если бы он мог выбирать — он бы никогда не выбрал юнги. кого угодно, кроме него. но его тупое сердце не спросило, в кого вляпаться. его бестолковые руки не спросили, к кому тянуться. — я и сам не слишком этим доволен, — выплевывает намджун. мстительно вжимает ладонь в чужую кожу. юнги выгибается — намджун придавливает обратно. — я блять тебя не выношу. — пошёл ты. но юнги задыхается. лежит в десятке сантиметров от намджуна и задыхается просто от того, что его погладили по животу. годами отталкивал, а теперь преподносит себя вот так, на полу студии, нетрезвый, отчаянный и злой. нехорошая мысль оставить его так приходит в голову намджуна. как он оставлял его разбитого и нуждающегося сотни раз за все эти годы, так же он может оставить его сейчас. из чувства мести, мелочной обиды. но если намджун так сделает, он не знает, кого накажет больше. впервые юнги перед ним такой. податливый. готовый на что-то (на что?). намджун умрёт, если не узнает. он направляет руку ниже. оставляет теплую кожу, задевает бляшку ремня, медленно кладет ладонь на пах. оставляет на несколько мгновений так. слышит, как юнги рядом замирает в предвкушении, не дышит. и наконец сжимает. юнги стонет так разбито, словно тоже мучался годами. его собственная рука вдруг накрывает руку намджуна на его члене, будто он боится, что намджун остановится. он сдавливает пальцами чужие пальцы, увеличивая давление, вдавливает ладонь намджуна в свою ширинку, сгибает колени и толкает себя вверх. намджун забывает дышать. он лежит рядом, не смотрит на него, не может набраться сил, чтобы повернуть голову и увидеть, как юнги бесстыдно пользуется его рукой, гонясь за удовольствием. после стольких лет, когда ему были разрешены только взгляды, юнги разрешает поиметь себя вот так, на полу студии, накуренного и разбитого, и намджуну требуется немного времени, чтобы собраться с мыслями. — я тебя не просил таскаться за мной, — доносится запыхавшееся. — не просил влюбляться в меня. намджун звереет в секунду. — кто влюблён в тебя, мелкий кусок дерьма? — шипит он. юнги отбрасывает его руку. сердце намджуна пропускает удар от страха, что всё закончилось, но прежде, чем намджун готов броситься догонять, юнги тяжело и горячо опускается на его бедра. и сразу начинает двигаться, потираясь сквозь слои одежды, не заботясь о том, как мало даёт намджуну, как вдавливает бляшку ремня в его живот. упирается руками в его грудь и двигает бедрами, скуля и постанывая, зажмурив глаза. намджуну кажется, что он умер и попал в рай. он не знает, откуда у юнги нашлись силы поднять себя, откуда у него силы двигаться так отчаянно. у него самого нет сил даже поднять руки и вцепиться в его бедра, хотя это всё, чего он хочет сейчас. он бы так и остался лежать, не двигаясь, если бы не — — блять, намджун, боже. юнги больно стукается головой о пол, когда намджун переворачивает его, вжимаясь сверху. руками давит на бедра юнги, не оставляя другого выбора, кроме как раздвинуть ноги, и позволить намджуну прижаться между. он выгибается, запрокидывает голову, и за неимением большего намджун впивается в его шею, хотя он мечтал о губах. но так тоже хорошо. это хорошо. шумный, подвижный, распаленный юнги под ним. место, где ему и положено быть, где он бы давно оказался, если бы не строил из себя чёрт знает что. если бы тоже разрешил себе хотеть, смотреть и прикасаться. если бы он не шарахался от своих собственных желаний, им не пришлось бы ждать несколько лет, прежде чем накуриться и потерять контроль. намджун вдруг так злится на него. сжимает его бедра до синяков сквозь одежду, стаскивает футболку с плеча и больно кусает, а когда юнги стонет и дёргается, удерживает в своих руках. — что ты — хрипит юнги, но намджун запускает руку в его волосы, вздергивает, подтаскивает к себе и целует. юнги ноет под ним. вцепляется в него, ногами давит на поясницу намджуна, вжимает в себя. так выёбываться — чтобы так сдаться. намджун понимает его, на самом деле. ему тоже всегда было страшно. он знает, как работает этот мир, знает, на чём держится их карьера. знает, что с ними будет, если камеры когда-то поймают их. но, видимо, он всегда хотел юнги больше, чем хотел бояться, а юнги потребовалось больше времени, чтобы стать смелым. больше славы, больше денег. ему требуется знать, что он достаточно влиятелен, чтобы делать безрассудные запретные вещи, прощение за которые ему подарят его влияние и деньги. это намджун всегда был готов лезть на рожон ради того, чего желал больше всего, не задумываясь, как будет отмываться потом. но теперь они здесь. и юнги не вырывается из его рук. позволяет целовать себя, оставлять следы. — поцелуй меня ещё, — просит сам, обхватывая намджуна за шею, притягивая к себе. намджун не отказывает ему, он бы ни в чём ему не отказал, никогда. сейчас или когда они встретились впервые. юнги и сам не подозревает, какие веревки может вить из намджуна. он хотел бы снять одежду. хотел бы оказаться в постели, хотел бы сделать это при свете и видеть всё. но даже так, в темноте, на полу, нетрезвыми — даже так, лучше чем ничего. намджун берёт от этого всё. он двигается напротив юнги резко, быстро, держит его крепко и целует долго, глубоко, и когда юнги наконец кончает, выгибаясь в его руках, намджун может и не видит его, он чувствует каждую волну дрожи, проходящую через тело юнги, чувствует, как слабеют ноги и падают с его поясницы, как тяжело он дышит. намджун чувствует, как юнги остается лежать под ним обессиленный и беспомощный, позволяя потираться о себя, использовать себя, чтобы намджун догнал свой оргазм, и только слабо вскрикивает, когда, достигнув пика, он кусает его шею. намджун не выпускает юнги из объятий, даже когда они приходят в себя. он снова тяжелеет, не находит сил пошевелиться. боится, что как только он отстраниться, юнги снова закроется и в эту же секунду сделает вид, что ничего не было. разозлится, уйдёт. — ты не сделаешь вид, что ничего не было, — вырывается из намджуна. это предупреждение, просьба и надежда одновременно. на его влажный затылок ложится ладонь. — не сделаю. — это обещание.