Мечтатели

Тихон сидел в коридоре, ждал своей очереди. Вокруг колыхалась и дрожала масса людей. Трагичные, тоскливые, патриотические, мечтательные, вдохновляющие стихи летали в воздухе, отталкиваясь от стен и сливаясь в единый оглушающий шёпот. Он запустил пятерню в кудри и зажмурился. Будущие актёры и не актёры ходили взад-вперёд. Многие из них уже прошли огонь Щуки, воду Щепки и медные трубы ГИТИСа, а теперь они толпятся в коридорах Школы-Студии МХАТ. Многие из них уже видели друг друга и может даже успели подружиться. Тихон не запоминал лиц, да и не старался на самом деле. Прокрутил в голове свою программу ещё раз. Стихотворение, проза, басня. «И не было точки. А было — начало.» — Жизневский Тихон Игоревич, проходите. Не было в душе никакой тяжести, никакого плохого предчувствия. Было ощущение того, что вот-вот случится что-то очень важное, что-то длинною в жизнь. Только вот жизнь свою или чужую - одно было неясно. «В природе по смете отсутствует точка. Мы будем бессмертны. И это — точно!» Тихон вышел из кабинета тряпичной куклой. Он не думал о том — примут или не примут, не это было важно. Однако, если спросить его, а что тогда важно, он едва ли смог бы ответить. Пора возвращаться домой. Ну как домой? В съёмную квартиру на окраине Москвы. Первый тур вступительных окончен, осталось ещё два, если не скинут, и всё. Тихон был не из тех людей, которые всю жизнь мечтают об актёрской карьере, не из тех, кто бесконечно влюблён в театр или кино, и уж тем более не из тех, кто хочет стать известным и улыбаться отфотошопленной улыбкой с обложки ежемесячного глянца. Он влюблён в жизнь, в её сюрпризы и неожиданные повороты, в людей, которые могут что-то дать, а могут и отнять — неважно. Тихон любил чувствовать, ощущать себя живым. А актёрство — это то, что даёт возможность прожить сотню жизней, пока ты живёшь одну. Это бесконечная игра в людей, которые чувствуют иначе. Это действительно его привлекало. По дороге домой Тихон свернул в парк, посидеть с лимонадом у реки, выдохнуть с облегчением. Он ощущал какой-то wind of change, совершенно не связанный непосредственно с поступлением в вуз. Хотел насладиться этим предвкушением. — Лимонный с мятой, пожалуйста.

***

“Как жаль, что тем, чем стало для меня твоё существование, не стало моё существованье для тебя” В ушах — сердечный гул. Глубокий вдох через нос. “Давай, в этот раз точно получится.” Ваня зажмурился. Это всё игра. Нужно своё волнение обернуть игрой. “... в отчаянной попытке возвеличить момент соединения… Увы” Увы, дурак ты, зачем такое стихотворение взял. Оно же пиздец как глупо звучит из уст восемнадцатилетнего мальчика. Как будто намеренно старше быть пытаешься. Комиссия оценивающе молчала. Тишина хуже всего. Дайте уже прозу прочитать, господи. — Прочтите отрывок из прозы, пожалуйста. “Чайка по имени Джонатан Ливингстон”. Блять, какая нахуй чайка, ничего лучше придумать нельзя было? Читать Бродского, будто тебе сорок лет, и «чайку», будто пятнадцать. Ахуенный набор. Неудивительно, что в прошлом году Кирилл Семёнович не взял. Может, если снова скинут с прослушиваний, не будет так обидно и стыдно. Хотя враньё это всё, конечно стыдно: и перед собой, и перед родителями. — Спасибо, можете идти. К чёрту это всё. Ноги несут скорее к выходу. Убежать. Подальше. Смешно, как будто от мыслей своих можно убежать. Далеко не убежал, столкнулся на улице с высоким кудрявым парнем. Прямо в чужую грудь впечатался. Кудрявый смущённо опустил глаза. — Чёрт, извини, не хотел. — Да похуй. Куришь? Оказалось, что парень шёл уже на второй тур, прослушивания позади. Сизый дым таял в жарком летнем воздухе. Выкурили по две сигареты на каждого, чтобы успокоить нервы. Иронично, что на самом деле никотин только усиливает тревожные ощущения. Самоубеждение. — Я Тихон, кстати. — Ваня. Пожали руки, разбежались в разные стороны. Но Ваню что-то не отпускало. Обернулся — кудрявый уже вбежал в здание. Чёрт. После беседы даже как-то комфортнее стало находиться тут. В этом городе. Ваню чуть отпустило. Можно даже по дороге домой за холодным кофе зайти. Скоро всё закончится. Ваня зашёл в кофейню неподалёку, взял айс-латте, но что-то его дёрнуло вернуться. Вроде на секунду закрыл глаза — и вот уже снова стоит у дверей этой проклятой Школы-Студии. Взглянул на два стаканчика кофе в руке, смутился. Ладно уж, не бежать же трусливо обратно. Раз уж пришёл, стой и жди. «Упал двенадцатый час, как с плахи голова казненного.» Свой кофе он допил, во втором стаканчике уже растаял лёд. Даже курить больше не хотелось. Живот скрутило. Мог бы быть дома сейчас, но что-то не давало уйти. Нет, ещё немного, выйдет вот-вот, сейчас. И Тихон правда вышел. — Привет… Кофе будешь? — Буду, спасибо, ты чего домой не пошёл? И снова разговорились. С Тишей было… просто легко и спокойно. — Пойдём ко мне, выпьем сидра. За знакомство, — Тиша тряхнул головой, и кудри упали на лицо. — Да, давай, почему нет? — Ваня пожал плечами. Насквозь проеденный табаком воздух, звон полупустых банок сидра и слегка хриплые от выкуренного и выпитого, звучащие наперебой два голоса. — Я вообще из Зеленоградска, снимаю вот студию на окраине. — И как там, в Зеленоградске? Лучше, чем в Москве? — Там дом. Тут тяжело пока, огромный город, а когда никого не знаешь, чувствуешь себя совершенно крошечным, как будто вот-вот раздавят, но каждый раз этого не происходит, а страх остаётся. Ваня опустил голову, улыбнулся и замер в тишине. Глотнул сидра, поправил упавшую на глаза чёлку и ответил куда-то в пол, не поднимая глаз: — А я очень люблю Москву. Ты как будто здесь никому и ничему не принадлежишь, только себе. И тебе ничего не принадлежит, и очень свободно от этого. Тиша помолчал, а потом, нахмурившись, вдруг спросил: — Почему именно актёрский? — Я вообще в режиссуру хочу, но опыта набраться надо: и жизненного, и профессионального. Себя найти сначала, а потом уже зрителям помогать что-то про себя понять через своё кино, а актёрство как раз поможет получше самого себя разглядеть. Пока мне нечего людям сказать, а если нечего сказать, то и в режиссуру идти не надо, — Ваня взглянул Тише прямо в глаза, взгляд у него был немного замутнённый, две бутылки сидра даром не прошли, но глубокий такой, как будто внутри тебя ответы на свои вопросы найти хочет. Тихон не выдержал, отвёл глаза и затих. Ваня первым решился прервать эту давящую тишину: — Блин, Тиш, пойдём прогуляемся немного. Страшно на улицу хочется. — Только пальто моё накинь, там кажется похолодало, — тепло улыбнулся. — Как скажешь. И снова курили, смеялись так, будто никакого “завтра” нет, будто вообще никого и ничего нет. Начал накрапывать дождь. Через несколько секунд дождь усилился, а ребята просто стояли. Ваня задрал голову к небу и закрыл глаза. — Давно так свободно себя не чувствовал. Мне обычно сложно вот так вот с людьми, а с тобой такого нет. — Интересно, почему? — Посмотрел так, исподлобья с улыбкой, брови подняв. Вдруг сильно захотелось Ваню обнять. И чего они тут стоят, мокнут... — Не знаю, ты осуждающе не смотришь. Без предвзятости. И шутки у тебя смешные. Но надо кое-что ещё проверить… — Ваня глянул по сторонам и задумался. — Давай где-то дождь переждём, а потом проверять будешь всё, что хочешь, — буркнул Тихон. Побежали до ближайшего ТЦ, спрятаться под козырьком. Дождь кончился довольно быстро. Ваня, весь промокший, с прилипшей ко лбу чёлкой, в огромном тишином пальто, выбежал из-под навеса, встал напротив, закурил, улыбнулся. — Есть одна история. Один человек спасает другого из огромной глубокой лужи. Спасает с риском для собственной жизни. Тиша смотрел на него удивлённо, но не перебивал. — Лежат они уже на земле возле этой лужи, и, наконец, спасённый спрашивает: «ты что, дурак? Я там живу». Тиша захлопал глазами, Ваня с самодовольной и немного безумной улыбкой посмотрел на него и выпалил: — Ну же, Тиш, из какого фильма? — А… это… блин, что-то безумно знакомое, — Он пробежался ладонью по кудрям, потянул их, задумчиво вперился в пол. — А, точно, Тарковский, 83-ий год, «Ностальгия». — Браво, вы приняты в игру! На все последующие вступительные они ходили вместе.