Разбитое зеркало

С балкона королевского дворца открывался дивный вид на вечернюю Олларию. Закатное солнце купало крыши в золотом и розовом, кучевые облака казались продолжением городских зданий, бледный новорожденный месяц глядел вниз будто бы с любопытством. Если присмотреться, можно было увидеть, как блестят темные воды Данара. В детстве Рокэ любил запускать гладкие камушки поверх кудрявых морских волн и считать, сколько раз они подпрыгнут, прежде чем пойдут ко дну. Соревнуясь в этой забаве с другими, он неизменно побеждал. Рокэ всегда побеждал. Вчера, расчесывая перед сном волосы, Рокэ вспомнил, что отец в его годы уже прилично поседел, а вот он сам словно забыл, как стареть. Сегодня с утра Рокэ обнаружил несколько серебристых волосков у виска — и почувствовал странную радость. Это подтверждало, что он по-настоящему вернулся из тех мест, откуда живыми обычно не возвращаются. Ведь только мертвецы не стареют. Обидно выходило: Рокэ мало помнил из того, что случилось с ним. Не помнил ни в тот день, когда вернулся, ни теперь, почти четырнадцать лет спустя. Время от времени в памяти вспыхивали, как звезды на вечернем небе, обрывки воспоминаний, подобные изломанному отражению в разбитом зеркале. — Мы победили, и это самое главное, — так твердил Ли. Иногда Рокэ казалось, что тот тоже забыл нечто важное и оттого выставляет перед собой эти правильные, бесцветные слова точно щит. Когда-то они с Ли были друзьями, Рокэ знал это. Теперь Рокэ не знал, были ли они с Ли вообще. — Я рад, что регентом стал именно ты. Говоря эту фразу, Ли неизменно улыбался, но его глаза оставались темными и пустыми. Временами, случайно поймав свое отражение в зеркале или в начищенном блюде, Рокэ замечал, что и его собственные немногим отличаются. Однако они и в самом деле победили, вернули в Талиг мир. Иногда на северных границах вспыхивали стычки, раз в несколько лет в отдаленных провинциях появлялись бесноватые, но серьезные угрозы исчезли. Как будто Леворукий решил, что хватит с них крови. Пока что хватит. Пестрые отражения в серебристых осколках множились. В том месте, где Рокэ оказался, имелась комната со множеством зеркал. Он избрал себе одно, большое, в раме из черненого серебра — и смотрел, пока не увидел слишком много. Рокэ видел Талиг, в котором война не прекращалась ни на день и оттого стала кровавой, изматывающей, скучной обыденностью. Был и тот Талиг, в котором Рокэ успел вовремя умереть и не стал регентом при малолетнем Карле Олларе. Существовал и Талиг, в котором Рокэ не струсил и не сдался. Тогда-то Рокэ и разбил зеркало одним ударом кулака, успев, впрочем, разглядеть в осколках то, что так упрямо хотелось забыть. Забыть — или изрезать себе в кровь запястья, чтобы не выбраться и навсегда остаться здесь, среди разбитого стекла и неслучившегося будущего. Рокэ забыл, вернулся в мир живых и забыл. До того забыл, что иногда не понимал, какой он настоящий — тот, что в отражениях, или же тот, что сумел от них сбежать. От Рокэ тем временем ждали побед, и он поддался этим ожиданиям, он карал врагов и награждал тех, кого по общему мнению полагалось наградить, и не думал, вовсе не думал о подернутом зеленой дымкой отражении в неровных осколках. Возможно, никакого Ричарда Окделла здесь и вовсе не было. Он остался заточенным в разбитом зеркале, в том прошлом и будущем, которые если и случились, то не здесь. Ричард Окделл был частью прошлого, в котором Рокэ сумел сдержать свой гнев и превратил несостоявшегося убийцу в союзника. Это было трудно, но Рокэ никогда не пасовал перед невозможным. В конце концов Ричард выбрал правильную сторону. Ту, на которой был Рокэ. В осколках отражалась улыбка Ричарда, светлая и полузабытая, и Рокэ не мог отвести взгляд. «Я совсем не помню его голос», — прошелестело в мыслях отчаянное и пульсирующее, точно созревший нарыв. Рокэ знал, что у Ричарда, навеки запертого в осколках зеркала, горячие губы. Их первый поцелуй вышел до крайности пошлым — поздней весной, под сенью облетающих розовых вишен, и к чужим губам потянулся не Рокэ. Ричард, тяжело дыша после тренировочного боя, прижал его к себе, и сопротивляться вовсе не хотелось, да и едва ли вышло бы — мальчишка незаметно успел перерасти его. Изображение в осколках дрожало и искажалось, но Рокэ видел будто бы сквозь него и знал обо всем, что случилось. В той жизни тоже была война, был Альдо Ракан, глупый и безумный, были побеги и заточения. Был шрам на щеке, который так и не удалось свести до конца, был Ричард, что целовал побледневший рубец и сбивчиво признавался в любви, и его порывистые ласки подтверждали каждое сказанное слово. Шли годы, но он по-прежнему смотрел на Рокэ, будто тот был сокровищем, и брал так, словно каждая их близость рисковала стать последней. Рокэ помнил все — запах Ричарда, его дрожащие пальцы, то, как он поначалу неизменно осторожничал, боясь причинить боль и показаться слишком грубым, и приходилось рычать на него, заставляя проникать в себя глубже. Рокэ помнил, как рядом с Ричардом в мыслях наступали ясность и покой. Вдвоем они были непобедимы. В той жизни они умерли так же пошло, как и поцеловались — вместе и в один день. — А я вас искал! — за спиной раздался звонкий, едва начавший ломаться голос. Зеркало разбилось в мелкое стеклянное крошево. Изрезанный осколками кулак обожгло болью, но крови не было, она вся осталась там, откуда не возвращаются. Рокэ обернулся и заглянул в светлые глаза будущего короля. Карл был сообразительным и любознательным молодым человеком, Ричарду он бы наверняка понравился. Если бы Ричард, разумеется, существовал в действительности. — Я написал речь, сам, — Карл на миг потупился и решительно продолжил: — Можно, я покажу, а вы исправите? Это для посольского приема. — Покажите, — Рокэ кивнул. — Обещаю откровенно высказать свое мнение. — Благодарю вас, — щеки Карла покраснели. — Я… Я очень ценю вашу честность. На миг Рокэ захотелось рассмеяться. Вся его честность осталась в зеркальной комнате, а здесь была лишь пустая оболочка, у которой имелись незавершенные дела. Рокэ чувствовал — точнее сказать, надеялся, что долго пытка не продлится. Карл скоро достигнет совершеннолетия, и тогда Рокэ вернется к разбитому зеркалу. Тогда Рокэ признает, что проиграл.