Неизвестность.

Холодный ветер, несмотря на свою силу, непривычно мягко обдувал моё уже давно заросшее щетиной лицо. Потоки холода незримыми руками обнимали, словно все призраки прошлого в один момент воссоединились и теперь идут, идут рабами, накрепко привязанные чугунными цепями горечи. Вон у того несчастного, одетого в строгий серый костюм мужчины, который гордо и несколько вальяжно развалился в пьяном угаре у мусорного бака возле входа в бар — сколько таких… призраков? Сколько из них сейчас отчаянно пытаются заставить его поднять свои отёкшие ноги и начать что-то делать, упорно возрождая в нём былые мечты о прекрасном? А сколько сидят рядом, обняв за плечи, тихонько и сладко напевая ему на ухо песнь о его никчёмности? Ветер стих. Исчез невидимый конвой. Просторное помещение бара встретило непривычной тишиной. В зале сидело всего пять человек: бармен, грузного вида саксофонист, тяжело развалившийся за одним из столиков со своим инструментом на пару; двое сомнительного вида посетителей уже спали в обнимку с кружкой крепкого. Третий же, затаившись где-то невдалеке от барной стойки — там, куда ещё падал свет от пары пожелтевших от времени лампочек, весёлыми висельниками свисающими над грязной деревянной стойкой, — сидел, склонившись над мятой бумагой, и задумчиво выстукивал одному ему известный ритм. Подойдя чуть ближе, мне удалось разглядеть причину его задумчивости — кроссворд. Надо же. Приблизившись к барной стойке, даю бармену пару звонких монет, прежде чем получить свой стакан янтарного добротного виски. Из этих прелестных пяти букв «и» будет удачно пересекаться с исчезновением, прямиком из этой реальности… Из «с» следует свобода… Интересная связь. Как в жизни. Последствия рождаются из каждого решения, формируя новые версии и возможности, вновь и вновь являя за собой главное — выбор. Но получится ли из них сформировать то, что действительно так нужно? Или придётся пройти сквозь череду взаимосвязанных слов, строя все новые, в надежде, что получится обнаружить главное, то скрытое, что есть частицей в каждом из этих прошлых слов?.. Обжигающее золото алкоголя медленно и тягуче заполняет жилы, согревая уже освоившуюся в сердце и душе пустоту. Но что, если на месте ключевого слова останутся пустые клетки? Если его просто нет?.. И где хранятся те самые правильные ответы? Кто их прячет? Где-то слева послышался яростный скрип карандаша. Какое слово на этот раз? — Ну и погодка сегодня, да? — послышалось спустя несколько мгновений, заставляя меня обернуться на голос. — Паршивая. — собственный голос едва ли хочет слушаться, делаясь хриплым и скрипучим, выдавая внутреннее напряжение, свернувшееся ядовитым комком. Сегодня нет дождя. Но как бы хотелось почувствовать касания его тонких, метких, холодных игл. Он, как старый добрый товарищ, мог помочь на время забыться от всех ужасов этого мира, хлестко выбивая и смывая с уставшего тела боль и разочарования, старательно пытаясь очистить от, казалось, уже давно въевшейся грязи, перманентного греха этого города. Но ему еще ни разу это не удавалось, потому что пятна эти плотной коркой чёрной крови пригвоздили их к поверхности старого плаща. — Как вас угораздило забрести в эту дыру? — в его баритоне не угадывалось и тени насмешки. Воспоминания о прошедшем дне всплыли со дна сознания, продравшись сквозь плотную завесу золотого и чистого беспамятства, словно давний утопленник. Оставалось лишь встать где-то на берегу и молча созерцать, как его пухлое, скользкое тело медленно уносит течением, всё дальше и дальше, до тех пор, пока… Собеседник, усмехнувшись, указал на массивную дубовую скамью напротив себя: — Можете не отвечать. Если вы не против, позвольте предложить вам присоединиться к моей скромной персоне. Я угощаю. Времени на сомнения занимать не пришлось. Труп, не желая уплывать, зацепился за подводные камни. Мужчина, оторвавшись от своего увлекательного кроссворда, словно сам только что наблюдал эту картину, внезапно громко произнёс хмурому бармену: — Два виски, уважаемый! Я сидел напротив мужчины, которого теперь удалось рассмотреть получше: он был укутан в большое, явно не подходящее ему по размеру чёрное пальто, на шее тонкой змеёй покоился светло-серый шарф, а на голове красовалась шляпа под цвет пальто. Между нами повисла тишина, прерываемая редким поскрипыванием карандаша. — Что, дерьмовый день выдался? Ну же, не стоит на меня так смотреть, я всё и так прекрасно по вам вижу. Вы явно чем-то встревожены. Не поделитесь?.. Нет? Вы знаете, у меня тоже как-то день не задался… А он всё продолжает и продолжает говорить, словно какое-то дешёвое старое радио. Жаль только его нельзя выключить из розетки. В тщетной попытке успокоиться рукой нашариваю во внутреннем кармане плаща крохотный обрывок фотографии. Мне не нужно и взгляда бросить на него — я помню в мельчайших деталях, что на нём изображено, всё, вплоть до мелких трещинок на старой бумаге, до тончайших вмятинок подписи на обратной стороне. Джулия… Её образ на мгновение вспыхнул в сознании, ослепляя и давая на секунду утонуть в тихом забытье. — Какой вы неразговорчивый, молодой человек. Что же, право, только я тут разглагольствую, да только о себе?.. Расскажете, может, теперь что-то о себе и вы? Внутри разгорается крохотный уголёк злости, который грозит поджечь давно иссохшееся сердце. Какого дьявола этот люмпен лезет не в своё дело? Наверняка я вижу его в первый и последний раз… …А что говорить? От внезапно нахлынувшей горечи молча опрокидываю в себя всю стопку виски, обжигая нутро, в надежде сжечь дотла это отчего-то ещё живое внутри чувство. — Неужели вас действительно это интересует? — на это собеседник, который до этого внимательно вглядывался в моё лицо, хитро прищурился и наклонил голову в бок, — Что? Вы и правда думаете, что мой рассказ о себе имеет какое-то значение? Ваша повесть о себе была хороша, но, извольте, единственное, что вам нужно знать обо мне — это моё имя. Джонатан. Будем знакомы. — Что же, очень приятно, Джо-на-тан. Моё имя Уилл. Будем знакомы. — его губы растянулись в приторно-мерзкой улыбке, но в глазах, неожиданно, сквозь пьяную пелену веселья и болотную муть радужки проступил холод. Словно пытаясь скрыть это, он опускает взгляд на кроссворд, и его глаза начинают бегать по криво напечатанным строчкам. — Душа! Ха-ха! Вот оно что! — внезапно воскликнул Уилл и ударил ладонью по столу, от чего спящие посетители, сидевшие недалеко от нас, одновременно вздрогнули, однако, так и не проснулись. — Тут было загадано слово «душа»! — радостно улыбаясь, Уилл посмотрел на меня. Его компания начала меня утомлять. Отчего-то стало сложнее фокусироваться на его словах… Странно. Я выпил не настолько много… — Не хотите ли прогуляться? Я знаю тут неподалёку отличный паб, думаю, вы оцените. — Уилл хитро подмигнул, протягивая мне сухую ладонь и помогая поднять с деревянной скамьи моё заметно ослабшее тело, ощущавшееся к этому времени бесполезным мешком мяса с костями. Я согласился. Шельма явно понял мою слабость и решил грязно на ней сыграть. Мы медленно брели по зловонному городу, решив предоставить свои жизни воле случая. — Вы часто бываете в этом районе? Признаться, мне иногда и самому кажется, что это место самим дьяволом забыто, куда до него богу. — задумчиво произнёс Уилл, чуть помутневшим взглядом рассматривая серые от городского смога коробки жилых домов. — Кому сюда приходить, как не всяким отбросам. Даже местное управление постаралось, сделало так, чтобы внешне это место полностью соответствовало своему содержанию. Краска облупилась на зданиях, обнажая под собой тёмно-красные кирпичи, некоторые углы зданий были полностью покрыты тёмным мхом. А может, это чёрная плесень передаёт свой гнилостный привет из недр дешёвых неубранных квартир?.. Мимо проходили чёрные смазанные фигуры, которые принято называть людьми. Они тараканами перебегали из тени в тень, боясь подставить свою хитиновую смоляную спину холодно-белым лучам солнца. Боясь показать свою истинную сущность, скрывались под вывесками баров, вечно таская с собой бережно хранимые и создаваемые годами личины. Мы остановились, выйдя на почти пустую центральную площадь, окружённую гигантскими экранами, и утонули в их неоне, озарявшем мглу вокруг. Или утонул только я?.. Чёрт. Мрак моего мира внезапно исчез. Я медленно подошёл к одному из экранов, внимательно вглядываясь в голубоватое свечение. Чем ближе я подходил, тем больше оно захватывало меня и все мои мысли, делая почти невозможным концентрацию на чем-то другом. Я попытался зацепиться за последний обрывок рассудка, невзрачно прошептавший догадку: Уилл отравил меня. Подольше удержаться за эту мысль мне не удалось — мир перед глазами окончательно померк. И я растворился, стал одним целым с фотонами, укореняясь куда-то вглубь истока света, пробиваясь сквозь толстое, грубое стекло, и внедряясь в лампы, куда-то в самое нутро их кода, перемешиваясь с цифрами, становясь самим кодом, становясь воздухом, исчезая. За какое-то мгновение я смог обнаружить себя на совершенно другой стороне этого мира, на самой страшной, но оттого прекрасной. Стороне, где сотни тысяч душ сливались в единый код, попутно толкая и стирая друг друга нулями и единицами, стремясь подчинить себе частицу другого и становясь одинокой бегущей строкой. Удастся ли найти в этом потоке свое место? Надо отдохнуть… И пока я ищу тот самый спасительный пробел, в который можно уткнуться, спастись от бесконечной давки, моё трепещущее в мозгу сознание окружил мягкий звон. Я смог увидеть его. — Что, Джонатан, ты прочувствовал это? Ты чувствуешь? — насмешливый голос Уилла слышался словно из-под толщи воды. Я увидел создание, прекрасное многоголосое создание, которое всегда знает, что именно тебе нужно, в чем ты нуждаешься. Оно возникло на экране прямо напротив меня, и только увидев его образ, мелькающий в старых помехах, я ощутил его так, словно оно всегда было рядом со мной. Резкий звон оглушил сознание, притупляя всё. «…А пока, изволь утонуть в этом прелестном звоне, ведь ты так и не нашел свою ячейку, погряз в цикле, не имеющем логического завершения! Ты недостоин моих благ! Ты всё так же скитаешься на своём пути без той же цели, что и у остальных! Конечно, в таком случае, всякий рай обернётся адом!» — смеющийся голос создания эхом отразился в моей голове, гулко смешиваясь со стуком лихорадочно бьющегося сердца. Нежной ладонью создание накрывает мою шею, задумчиво проводя пальцами по истошно пульсирующей вене. Вцепившись мёртвой хваткой в его запястье, я попытался разглядеть его до боли знакомые черты лица. «И ты всё равно заплатишь эти несчастные пять-девяносто-пять, потому что скидка, а нутро твоё уже давно жалобно скулит в желании нового дешёвого огня. Признай это — ты бежишь сам от себя, ты боишься оставаться с самим собой наедине, ведь тогда самые твои страшные мысли найдут тебя и уничтожат единственные остатки любви и надежды, что ты так тщательно прячешь в закромах своего жалкого слабого сердца! Ты играешь лишь пешкой в этом большом помешательстве, и тебя устраивает эта роль, нет, даже больше, ты упиваешься этой ролью, ведь наконец твоя жизнь обрела смысл! Неужели она была настолько никчёмной?» Хватка на шее усилилась. — Заткнись! Ты ничего не знаешь! — этот жуткий вой принадлежал… мне? Хватка моя на его запястье начала стремительно слабеть, отдавая роль победителя, но пальцы с отчаянностью утопающего ногтями врезались в чужую полупрозрачную кожу, оставляя тёмно-серые борозды. «Ох, ну прими же это — всё равно уже завтра ты обнаружишь себя лежащим где-то возле бордюра, с той самой бутылкой за пять-девяносто-пять, всё так же лелея в себе надежду о спасении. Но, какая жалость, спасти-то тебя больше некому. А поток цифр счёл тебя бесполезной частью. Так что теперь? Как ты поступишь?..» …И многоголосое создание внезапно выпускает свои острые когти, ведь я так удобно самовольно подставил ему шею. Падать с седьмого неба утопического счастья оказалось больнее, чем хотелось верить. Асфальт под моими вмиг ослабшими ногами ощущался шипами, что проткнули всё моё нутро, испещряя его кроваво-красными дырами, позволяя всей душащей меня злости и боли выйти наружу вместе с кровью и слезами. Свет, что до того казался упоительной лаской, теперь резал глаза не хуже раскалённого лезвия. Я обнаружил себя на коленях посередине той самой площади, напротив неподвижно лежащего тела Уилла. Из-под него чёрной ртутью вытекала стремительно остывающая кровь. Его светло-серый шарф окрасился в багровый, чёрное пальто влажно поблёскивало на груди, пропитавшись кровью. Шляпа, некогда покоившаяся на его голове, куда-то исчезла. В моей дрожащей от постепенно уходящей ярости левой руке тлела помятая сигарета. Сделав затяжку, я стряхнул пепел, который чёрно-белой пылью опустился на холодную щёку моего попутчика. В голове ещё слышны отголоски тихого звона, но, несмотря на них, удаётся оторвать взгляд от созерцания смерти и оглядеться. Священная пустота. Туман забытья рассеялся, и теперь я впервые смог увидеть реальность. Люди с мёртвыми глазами вообразили себя в Колизее. Собрались стервятниками вокруг и смотрят молча, ожидая, что теперь будет делать этот лжепобедитель с поверженным, чтобы потом подобрать остатки горького пиршества и растащить в свои крохотные норы. Близко не подходят. Животный страх поблёскивает влагой в чужих глазах, его не вытравить даже самым токсичным воздухом. Взгляд цепляется за знакомое светло-зелёное пальто, ярким пятном мелькнувшее в безликой толпе. Джулия?.. Нет. Это не может быть она. Нет-нет-нет… Тело непроизвольно качнулось вперёд, словно инстинктивно желая последовать за этим слишком живым миражом. Преодолевая боль, разом пронзившую всё тело, я медленно поднимаюсь на вмиг ослабшие ноги, едва удерживая равновесие. Дорожную пыль пригвоздила к земле тёмно-бордовая капля крови, сорвавшаяся с кончика лезвия ножа, зажатого в правой руке. Стук сердца набатом отдавался в ушах, сливаясь воедино с шумом участившегося дыхания. Где-то на дне сознания эхом слышалась заливистая игра саксофониста, отыгрывающего свой финальный этюд в одном из престижных баров. Капля крови растворилась в сером дожде, всё сильнее накрапывающем с неба. Реальность одним мощным шумным потоком ворвалась в слабое отравленное сознание. Послышался протяжный вой полицейской сирены. Она послужила спусковым крючком для замершего в ожидании своей казни тела. В этот момент ноги сами сорвались с места, бросая тело вперёд. Серая людская масса расступалась, превращаясь в один сплошной поток. Бежать, бежать, бежать. Где-то сзади послышались крики, а затем редкая стрельба. Пронзившая правую ногу резкая боль выбила вместе с мясом последние силы. Приложив предательски задрожавшие руки к ране, я упрямо продолжал идти, хромая. Зелёный силуэт светлячком мелькал среди черных теней, отдалялся, вёл меня за собой, и я не в силах был отвести уставшие глаза. В голове пульсировала одна-единственная мысль, до того болезненная и яркая, что все остальные потухали: «Найди её.» Неизвестно откуда взявшиеся силы продолжали вести меня вперёд, но тщетно. Слабость начала брать своё, весь мир закружился вереницей, и мои трясущиеся колени вновь ударились об асфальт. Взгляд мой тут же взметнулся к толпе, судорожно скользя по людскому потоку. Осознание горящей стрелой пронзило едва живое сердце. Она ушла. Растворилась в театре теней, оставив меня поверженным лежать под светом солнечных софитов, ожидая такой желанной развязки. Оторвав руки от раны, я поднял их к лицу, рассматривая рубиновые разводы, которые никак не желали растворяться в хрустале дождя. Уже невозможно было разобрать, чья кровь кислотой въедалась в мои руки. Балластом таща за собой обездвиженную ногу, я заполз в едва заметный крохотный переулок между домами, лениво питая в себе слабую надежду в то, что тут меня никто не найдёт. Последние силы покидали моё озябшее тело. Облокотившись на стену за мной, обхватываю себя подрагивающими руками, настороженно прислушиваясь в происходящее вокруг. Звуки сирены начали медленно отдаляться, прячась куда-то вглубь моего сознания, заставляя меня тихо выдохнуть едва тёплый воздух. Неужели те дешёвые наркотики, что подмешал мне Уилл, смогли разбудить во мне это?.. Странное чувство. Неприятное, вызванное правдой. Уродливой, мерзкой правдой, возродившейся из зачерствевшей за ненадобностью совести. Хотелось его вырвать из себя голыми руками, раздавить как мерзкого червя, которому чудом удалось прокрасться в моё нутро. А оставшуюся пустоту наполнить жидким янтарем, который не дал бы ранам загнить. Да, так правильно. Так должно быть. Вместе с пока ещё горячей кровью меня начинает покидать рассудок. Я закрыл глаза, замерев в ожидании… Воспалённый мозг начал рисовать размытый силуэт на внутренней стороне век, возрождая из пепла так старательно сожжённые воспоминания. Рядом с тонкой, почти фарфоровой фигурой, возникла ещё одна, более грубая в очертаниях, мягко беря под руку первую и увлекая её в плавный танец. Я помню этот танец… Наша с Джулией последняя годовщина. Фигуры кружатся во тьме, изредка переплетаясь и соединяясь, и танец этот красноречивей всяких слов. Смотреть на это больше не больно. Фигуры, совершив финальный круг, мягко прижались друг к другу, словно прощаясь, и разошлись, растворяясь в набирающей густоту темноте. Из всех возможных путей исходит столько вариантов выбора. Из всех возможных клеток может получиться столько слов. Свою жизнь я давно уже пустил на самотёк, полностью предоставив себя во власть судьбы. Мне нечего терять — то, что когда-то было моим прошлым сгинуло во тьме бессонных ночей, больничных коридоров, в янтарном мареве дешёвого пойла. Моё настоящее превратилось в немую чёрно-белую комедию, над которой я смеюсь вместе с сотнями других зрителей в кинозале. И если здесь, сейчас всё решится — я не буду против. Я поднял голову к низкому плачущему небу, приоткрывая глаза и тихо усмехаясь, замечая только сейчас. Дождь наконец-то пришёл.

«We're leaving the things we lost Leaving the ones we've crossed I have to make an end so we begin To save my soul at any cost».

Tamer — Beautiful Crime

«Мы оставляем позади то, что потеряли, И тех, с кем наши дороги разошлись, Мне нужно положить всему конец, чтобы мы могли начать что-то новое И спасти свою душу любой ценой».