Моряк и Купидон

Недозрелое майское солнце светило мне прямо в глаза. Щурясь, я стала осматривать пространство между водой и воздухом, там, где на рейдовых причалах отдыхали от превратностей открытого моря корабли. Увидела его! «Гром», бортовой номер 900. Сто девяносто три метра стального водонепроницаемого тела. Охрененно красивый. Ноги сами понесли меня по пирсу к нему навстречу. «Это же надо! Это же надо! Это же надо!» — билась в голове фраза, опережая пульс, а я никак не могла избавиться от ощущения, что все происходящее нереально, что я вот-вот проснусь и «Гром», порт, мое распределение — все исчезнет. Я успокоилась, только когда поднялась по трапу, погладила металл переборки, провела рукой по поручням. В первый день службы я влюбилась в «Гром» окончательно и бесповоротно. Гордилась им, обожала его: запах машинного масла, жирные от йода поручни, терпкий дух из трюма, ночной перезвон стальных вешалок в моем шкафу, похожий на колыбельную испанских гитар. Я любила ночные вахты на мостике, когда водоросли светились, как звезды, а звезды были похожи на маяки в безбрежности. Любила и дневные погрузочно-разгрузочные работы в портах, любила увольнительные и долгие месяцы качки, когда забываешь, какой стабильной бывает суша. Корабль отвечал мне взаимностью. За одиннадцать лет он ни разу меня не разочаровал. Его утяжеленные двери-горловины не сорвались с предохранителей и не раздробили мне пальцы; он не сбросил меня в волны, когда я на спор перед новобранцами переходила в шторм по балке с камбуза в штурманскую рубку. Ни разу во время качки не плюнул в меня тем, что я оставляла в гальюнах. Даже когда я заснула за штурвалом мертвецки пьяная в свой двадцать пятый день рожденья, он терпеливо ходил кругами, пока я не пришла в себя. Не подвел меня под трибунал, а мог бы! Но всему, что мы любим, приходит конец. Моя история могла бы закончиться эпично. Меня могли бы ранить во время обстрелов порта в Латакии, куда мы конвоировали огромную партию грузов Минобороны; я могла бы потерять пару конечностей под гранатометами в Лагосе, когда отряды Боко Харам пытались пробиться к карго с оружием и припасами; меня могла бы расстрелять йеменская шрапнель, которую дроны методично сбрасывали на все, что движется по Суэцкому каналу. Но нет. В тридцать лет мне поставили диагноз «rheumatoid arthritis». Не эпично, но банально и больно. Болезнь нахлынула внезапно и быстро заполнила собой все. Год я провалялась в больницах. Сильная температура и обезбол отсекали или притупляли чувства и ощущения. Когда болезнь схлынула, я осталась на берегу с пенсией, ноющими суставами, с пошатнувшейся иммунной системой и зашкаливающими эмоциями. Не знаю даже, что в тот момент было хуже. Наверное ностальгия. Я начала тосковать по «Грому», чувствовала, что на берегу я вот-вот стану обычным блондинистым планктоном. Если сказать, что я плакала ночи напролет в одиночестве — это ничего не сказать. Отец? Мать? Сестра? Нет. Моя настоящая семья плавала в Тихом океане. Или в Атлантике. Или там, где турки, сирийцы, курды и русские делили наследие Исламского государства. А тут, в Марселе, я была одна. Воспоминания о «Громе» были единственными светлыми пятнами в бесконечной темноте новой повседневности. В прошлом, только в прошлом все у меня было хорошо. Наверняка я преувеличивала, потому что преувеличивать у марсельцев в крови. Или, может быть, мой мозг, превращая годы постоянных придирок, перенапряжений и нескончаемой водной глади в самое счастливое время, пытался стереть плохое или сделать ярче хорошее. Трудно сказать. Но сухопутной жизни мне было мало. У меня больше не было «Грома», но у ведь у меня еще остались волны и ветер? Разве нет? Я решила быть пусть не «в», но хотя бы рядом с морем. Пост смотрителя маяка мне подошел. Конечно, маяк — не корабль: из воды во время вахты не выпрыгивают «вот такие вот дельфины», а арабы не пригоняют к трапу «никогда-в-жизни-не-видела-таких» верблюдов, чтобы «зуб даю, обменять их на медичку, я сам слышал, как он торговался!». С маяка нельзя увидеть, как косяк рыб мечется чудовищной арабеской от борта к борту, а потом взрывается серебряной пылью под полной луной. Маяк нельзя привести в порт, хотя его жирные и скользкие от йода поручни похожи на поручни боевого корабля. Маяк не качает на волнах, у него нет двигателей и стабилизаторов, вибрация которых ощущается всем телом, особенно ночью, особенно на узкой койке. На маяке некому отдавать честь с соблюдением всех рамок субординации и выставлять напоказ желтые нашивки, чтобы лоцманы и штурманы все-таки могли сообразить, что ты не блондинка с буферами, а младший офицер военно-морского флота. Мой первый маяк в Нормандии был скучным местом без историй с маленькой казенной студией на первом этаже. Через полгода я сняла «свое» жилье в ближайшем городке, начала колесить на велосипеде от дома до работы — заставляла тело забыть о воспаленных суставах; устроилась в службу спасения на водах и много времени стала проводить на радиоволнах — заполняла свои дни от и до, не оставляла болезни ни лазейки, мешая ей вернуться и снова сломать меня. Закончила дополнительный курс обучения, получила диплом и новое назначение на маяк острова Груа. На этот раз — главным смотрителем. Новый пост — новая «я». Захотелось произвести впечатление на трех членов команды. Я отсидела как на гауптвахте в парикмахерской, облачилась в мои фетиш-счастливые-джинсы, даже надела туфли на каблуке, но четырнадцать, вместо шести запланированных, часов на поездах и электричках, пересадки и ожидания — все это подпортило мою свежесть. В довершении, я опоздала на пассажирский рейс Лориан-Гру, а на телефон пришла смс-ка: «Машина сломалась, сожалеем, шеф! Мы попросили жандармов вам помочь. Они вас ждут. Это рядом с речным вокзалом. С приездом!» «Тяжело добираться — легко служить», — подумала я, спускаясь с парома на пристане Груа и оглядываясь вокруг. Темень, гул закрывающегося ресторанчика и никакого общественного транспорта. Тем более такси. Судя по гугол-карте, жандармерия находилась в квартале за пристанью. По узкой пешеходной улочке я, вспотев, совершила восхождение с двумя чемоданами к местному отделению, оставила чемоданы на пороге, вошла: — Здравствуйте, я новый старший смотритель Клэр Жаре. Мне сказали, что вы можете мне помочь с машиной. Я бы сама пешком, но пять километров с багажом… — Очень приятно, смотритель Жаре. Все сделаем в лучшем виде. Я повернулась на густой баритон резче, чем следовало бы. Яркая настольная лампа полыхнула мне прямо в глаза, но, даже щурясь, я смогла рассмотреть нашивку на кармашке с номером служебного жетона: 900-101.  — Может быть, сначала кофе с дороги? — продолжил номер 900-101, сделав шаг навстречу и возвышаясь надо мной. — А потом я попрошу сержанта вас доставить. Я оторвала взгляд от нашивки, задрала голову вверх и нырнула в огромные феерично-лазурные глаза. «Это же надо! Это же надо! Это же надо!» — закрутилась в голове мысль, вытеснила все. 900-101 был охрененно красивый. Сто девяносто сантиметров мускулистого тела, затянутых в форму. — А вы? Вы..? — Лионель Булет, командир отделения. Надо себя ущипнуть? Но было уже поздно! Я не контролировала собственное лицо, но знала, какое на нем помимо моей воли появлялось выражение: дебильное. Губы сами собой расплывались в улыбке от уха до уха. Уже после первой чашки кофе я поняла, что влюбилась в Лионеля. А он? Он был из тех, кто нравится женщинам и знает об этом. Он заботился. Налил мне после второй третью чашку кафе — я выпила. Он предложил довести меня до моего служебного жилья на маяке сам — я согласилась. Он попросил разрешения чмокнуть на прощание — я чмокнула его в пухлые губы первая. Потом не спала всю ночь. С трех чашек кофе, конечно. Но еще и потому, что думала о его мягких губах и бездонных синих глазах, и экономных фразах, и скупых жестах, которые так характерны для военных. Сердце мое стучало неисправным движком не только всю ночь напролет, но и весь первый рабочий день, который прошел как в тумане. Позвонит? Не позвонит? Может самой набрать жандармерию? Попросить показать городок? Господи, да что тут показывать?! Гранатовые деревья? Три дома, почта, мэрия и жандармерия! Какая же я дура! Он позвонил через три дня: — Устроилась? Не хотел тебя отрывать от дел. Первые дни самые нервные. Да и у меня были трудные дежурства. Туристы напились, стали задирать местных, подрались. Отвозил их в кутузку, оформлял, столько бумаги… Хочешь, сходим в кино сегодня вечером? Прежде чем ответить «да», я приподняла руку, согнутую в локте, сжала ладонь в кулак и сделала тот самый жест, который считается чисто мужским, агрессивным и доминирующим. Ну и что, что считается? Жест давно стал и моим тоже, потому что на флоте большую часть времени ты занимаешься тем, что доказываешь, что ты не женщина. Точно не помню, что мы смотрели, то ли новые «Звездные войны», то ли очередных «Мстителей». Потом пошли перекусить в Макдональдс. Помещение было битком набито, чизбургер был без салата, кофе — слишком горячим, вечер — прекрасным. Лионель рассказывал своим низким бархатным голосом о коллекции наполеоновских штандартов, которую собирал с отрочества, о путешествиях по наполеоновским местам, о букинистических лавках, где можно найти много интересных документов по истории жандармерии, о своей страсти к генеалогии. Он даже нарисовал на салфетке свое семейное дерево, я пририсовала у нему номер моего мобильного телефона. Лионель посмотрел на номер, посмотрел на меня, часто моргая длинными светлыми ресницами, а мое сердце таяло, таяло и таяло. — А чем ты занималась на флоте? — Начала матросом, закончила боцманом, побывала везде от Норфолка до Нумеи. Могу рассказывать тебе истории, как Шахерезада, в течение трех лет. Лионель рассмеялся: «Договорились!» На пороге маяка поцеловал меня снова. На этот раз поцелуй длился дольше, его можно было распробовать. — До завтра. — Ты не зайдешь? — В следующий раз, — старомодно отклонил он мое предложение. — Обязательно! «Обязательно» пришлось ждать неделю, как и следующего звонка. За эти семь дней телефон стал моим худшим врагом. Когда он наконец выдал «Имперский марш» посередине рабочего дня, я не знала что лучше: разбить смартфон о каменную кладку или броситься в туалет, чтобы никто из трех человек команды не смог расслышать моего взволнованного и счастливого голоса. Я выбрала второй вариант: — Почему ты не звонил мне? Ты был занят, я понимаю. Но мог бы позвонить. Просто так. Сказать пару слов. Я ждала. — Я набирал и сбрасывал. Ты знаешь, я не очень люблю телефонные разговоры. Они какие-то безликие. И звонки. Это как тревожная кнопка, которая срабатывает в самый неподходящий момент. И я не хотел навязываться. Я покачала головой: — Тц-тц-тц-тц-тц. Звони мне. Пожалуйста! И он позвонил. Тем же вечером: - Я купил пиццу и пиво. Поужинаем у меня? "Что я делаю? Куда я ввязываюсь?" Запоздало думала я, стоя на пороге его квартиры. За пиццей мы много рассказывали, смеялись, я положила свою руку поверх его и поняла, что этот простой жест вызвал и у него, и у меня сильные эмоции. — Останешься? И я осталась до утра. А потом еще раз, и еще, и снова, и опять. Однажды он позвонил чуть ли не сразу после начала рабочего дня и сказал, что плохо спал. Что-то йокнуло у меня в груди. Вот оно! Вот сейчас мы поговорим на важную тему. «Мне тоже плохо спать одной. Лионель. Я так хочу, чтобы ты уже переехал ко мне или я к тебе, и чтобы все ночи мы проводи в одной постели». Я глубоко вздохнула и ответила, что тоже почти не спала эту ночь. — О чем ты думал? — спросила я, предвкушая, что сейчас он скажет мне, что думал обо мне, что я ему нравлюсь и он хочет предложить съехаться. Для начала. Только для начала, а потом… — О том, что надо написать рапорт и попросить на август больше мобильных жандармов, будет наплыв туристов и мы сами не справимся. — Всю ночь только о мобилях? — в моем голосе слышалось явное разочарование. — Нет, конечно! Еще, о том, что мне надо прекращать делать ремонт в казарме самому. Вчера сверлил стену, чтобы установить новые радиаторы, и чуть было не просверлил провод под напряжением. Был в миллиметре от удара током. — Мм. И все? У меня тоже были тяжелые дни, яхта перевернулась далеко от берега в сильный ливень и шторм, спасатели не сразу смогли выйти в море на поиски, и я сутки говорила по рации с отцом и сыном, рассказывала им анекдоты, убеждала не паниковать, вселяла в них веру, что их найдут и все будет хорошо, хотя сама знала, что шансов дождаться помощи в ноябрьской воде очень мало. Но они справились. А у меня сдали нервы, и началась бессонница. Но разве сейчас мы об этом ведем с Лионелем разговор? Я — точно нет! — Мы можем пообедать вместе, и я тебе расскажу о чем еще я думал, — расслышала я сквозь свои собственные мысли. — Конечно! — ответила сразу, а потом сто тысяч пятьсот раз прокрутила этот маленький разговор в голове. Пыталась найти в голосе Лионеля что-то особенное. Скрытое. Он же не просто так меня пригласил пообедать? Он же хочет мне что-то сказать? Что-то важное, что по телефону не говорят? На обед в ресторанчик в порту я примчалась на служебной машине аж на полчаса раньше времени. У меня горели щеки, шея и даже плечи. У меня были влажные ладони, и я их постоянно терла то о юбку, то о салфетку. Ну и где? Наконец он появился в дверях. Я помахала и снова поймала себя на мысли, что голубая форма ему очень к лицу. Мы чмокнулись, заказали. Лионель рассказывал мне о нарядах на патрулирование, которые выписал, о рыбаке, который разбил по-пьяни лодку и обвинил в этом соседа, о мужике, который избил свою восьмидесятилетнюю мать. Я наблюдала, как ходит вверх-вниз его Адамово яблоко, потом выдала убитым голосом: — И все это у тебя крутится в голове по ночам? — Что-то не так? А что-то так? А может быть, он просто не хочет со мной связываться? Мы ведь уже поговорили о том, что из-за лекарств, без которых я и ходить бы толком не смогла, у меня очень маленький шанс забеременеть и уже чудовищно маленький шанс выносить плод. Зачем ему такая женщина? Да еще мои флотские замашки! Чувствуя себя горкой мусора посреди праздничного стола, я все равно сказала: — Я тоже не спала всю ночь! — услышала себя как бы со стороны и поняла, что получилась у меня эта фраза совсем не нейтрально, как было задумано, а с вызовом. — А знаешь почему? Потому что я думала о тебе. Только о тебе. Вот. И постоянно о тебе думаю. Слезы подступили у меня к горлу. Пришлось резко встать, чтобы от разочарования не разреветься прямо тут. Я почти побежала к выходу. Уже в машине поняла, что ключи от нее остались лежать на столике. «Идиотка! Истеричка!» Я собрала свои волю и гордость в кулак, вошла в чертово бистро с гордо поднятой головой. Лионель уже поднялся, но от столика не отошел ни на шаг, смотрел на меня своими безмятежными морскими глазами, когда я подошла, спросил: — Ты ничего не забыла кроме ключей? Я не успела ответить, как он добавил, наклоняясь к самому моему уху: — Забыла. Ты забыла меня поцеловать, — и сам первым поцеловал меня у всех на глазах. — А еще всю ночь я тоже думал о тебе. Но не знал, как тебе про это сказать. Я думал, не начать ли нам жить вместе? Но ты такая независимая, такая целеустремленная. У тебя огромные планы на жизнь, а что ты получишь рядом со мной? В лучшем случае почти необитаемый остров. Он говорил мягко, но не увещевал, не извинялся, но объяснял, а его рука сжимала мне ладонь так сильно, как будто он думал об этом предложении без устали каждую ночь с момента нашей первой встречи. — Я согласна на остров, — хлюпнула я носом, улыбнулась, рассмеялась сквозь слезы. И вот мы уже три года вместе. Что ждет нас в будущем? Я не задумываюсь. Будущее неприкасаемо как надежда. По утрам я стою на маяке, смотрю на муслиновые облака, на слои птичьего помета, который покрывает все валуны вокруг маяка, смотрю за горизонт и просто радуюсь новому дню.