where my demons hide

Резкий, болезненно-желтый солнечный свет в окно по утрам. Но - солнце два раза в месяц. Только это и мирило. И расстраивало тоже. В выкрашенных бледно-зелёной краской стенах детского дома даже солнце казалось каким-то казенным, не до конца оплаченным – поэтому словно бы и грело вполсилы, и светило как-то… холодно. В целом, всё там было уныло. Начиная от безвкусной каши на завтрак и заканчивая возрастным цензом для книг в крошечной библиотеке, напичканной школьной классикой. Как будто больше никому ничего и не нужно читать. Спальня - три ряда кроватей. И Олег на соседней. Так было давно - но не всегда. Сперва Олег спал где-то через ряд от него, но затем, путем переговоров с другими мальчишками - что, вообще-то, было не принято, добился того, чтобы их кровати стояли рядом. Потому что Серёжа мучился кошмарами время от времени. Потому что кошмары уходили, когда на соседней кровати спал кто-то близкий, когда его тепло и запах можно было ощущать даже через марево сна. Казалось, так было всегда - и лет с 11 до 15 и можно было наблюдать острые колени Олега, когда тот по утрам сонно садился на кровати и тут же начинал одеваться - что отличало его от Серёжи, прятавшегося от света и резких звуков, наполнявших общую спальню, в импровизированный кокон казенного одеяла. И наблюдал тайком, из-под скошенных ресниц, как сонно одевается Олег на соседней койке. Как год от года тот становится выше и сильнее. Как после занятий в патриотическом кружке или борьбы его кожа покрывается синяками и ссадинами – сперва их было много, а потом Олег научился держать удар, и синяков не стало почти. А колени все такие же острые. Если бы тогда Серёжа знал, что и его прощупывает осторожно, но бескомпромиссно такой же полускрытый за ресницами взгляд Волкова - возможно, все могло сложиться иначе. Но сложилось как сложилось. И позже, став старше, пережив больше, Серёжа порой закрывал глаза, под которыми скапливались невесть откуда взявшиеся слёзы – и даже про себя лишь шёпотом благодарил, что сложилось. Что вместе. * Возможно, встреться они позже – они бы друг друга бесили. Но за столько лет плечо к плечу успели притереться, обтесаться друг об друга так, что острые грани, резавшие нервы посторонним, между ними практически стёрлись. Просто надо было помнить, что Олег не выносит бардака и наплевательского отношения Серёжи к еде и собственному здоровью – и что Серёжа ненавидит расходовать время попусту и не видит ничего зазорного в трудовых марафонах без выходных и с мизерным количеством сна. Серёжа плохо помнит, как Олег появился в его информационном пространстве, с трудом вспомнил бы, почему они вдруг стали лучшими друзьями – но, если судить по ощущениям, Олег просто возник где-то в поле видимости и начал быть. Серёжу всегда, с самого начала их общения, располагала внутренняя независимость Волкова – ему не нужно было, как прочим парням из их комнаты, цепляться за друзей, компанию или общие интересы – кажется, в голове у него был свой мир, не менее интересный, чем у самого Сергея – и это подкупало. Олег молчал чаще, чем говорил, но молчание его было другого толка, чем у Серёжи, и воспринимали это люди по-разному. Так что на каком-то этапе их общения Волкову довелось быть транслятором несказанных слов Сергея во внешний мир. Может, будь Серёжа чуть более разговорчивым тогда, ничего бы не случилось. Ничего бы не случилось. Не случилось. Ничего не случилось. Не случилось же? (случилось; ты врёшь. ты врёшь.). * Как математик Доронин появился в их приюте – недоумевала, кажется, даже директриса. На фоне прочих учителей он выгодно выделялся – аккуратной одеждой и причёской, подчёркнутой, но не наигранной вежливостью, безукоризненным знанием своего предмета и стремлением научить азам алгебры даже самого бестолкового ученика. После первого урока с ним Серёжа был под впечатлением, Олег же мрачно отметил, что теперь, кажется, алгебру всё же придётся учить. Сергей давно смирился с тем, что в их приют работать идут, похоже, те, кого больше никуда не взяли – чего стоил только тот факт, что химию вела географичка, которая сама в первый раз видела эти формулы непосредственно перед уроком. Потому появление хорошего преподавателя было воспринято им как возвращение учебного процесса на круги своя – в конце концов, через полтора года у них первые серьёзные экзамены, и лишь с таким преподавателем были какие-то шансы на оценку выше четвёрки. Так что просто прекрасно, что, помимо него, ещё хоть у кого-то в этой шараге есть голова на плечах, раз они наняли Доронина. Услышав приблизительно такую тираду, Волков долго не мог угомониться, распинаясь о проблемах чёртовых интеллектуалов – какое выше четвёрки, Серёж, мне бы выше двойки подняться! Справедливости ради, у Серёжи с учёбой особых проблем не было – если только он не конфликтовал с учителями, многие из которых воспринимали шквал его вопросов или дополнений как личный вызов: если такое происходило, то педагог прикладывал все усилия к занижению оценки Разумовского, что на корню убивало его желание учить этот предмет. Математика же была простым предметом в рамках этой концепции – цифры нельзя истолковать превратно; спорить о смысле цифры «два», в отличие, скажем, от неоднозначности личности Сталина, гораздо сложнее. Если у Сергея были конфликты с учителями – Волков умудрялся их сглаживать, объясняя очередному обиженному педагогу, что Серёжа просто вспыльчивый. Если у Волкова были проблемы с учёбой, Серёжа штудировал учебники на несколько глав вперёд и пересказывал ему содержание в упрощённой и более доступной манере. Волкову не хватало терпения на уроках, высидеть ровно 45 минут казалось ему пыткой – потому по классу летали его самолётики и бумажные шарики, а сам он вертелся на стуле тем сильнее, чем ближе был конец урока. И всё же, учителя больше любили его – спортивного, активного раздолбая – чем молчаливого, старательного, но слишком умного – умнее, чем они – и менее предсказуемого тихоню Серёжу. Поэтому, когда в приюте появился, наконец, педагог, способный по достоинству оценить интеллектуальные способности Разумовского, тот буквально расцвёл. Доронин действительно уделял его образованию много времени – вместе с несколькими подающими надежды учащимися старшего звена восьмиклассник Разумовский просиживал в кабинете алгебры вечерами после уроков, решая олимпиадные задачи и обсуждая, в какой универ и на какое направление лучше поступать. Олег даже ревновал временами – если раньше они проводили вечера в пустом классе, обложившись учебниками и слушая через одни наушники старый CD-плеер, - то теперь Серый всё время проводил со своими ботаниками, и возвращался с занятий измотанный (но воодушевлённый). Олег скучал, конечно – но, если подумать, то это логичный вариант развития событий: в плане перспектив на будущее Серёже ничего не дадут эти вечера с попытками подтянуть Олега с двойки на тройку под аккомпанемент диска с любимой волковской «Арией» - тогда как эти его адские задачи, которые он щёлкает как орешки, помогут, наверное, устроиться в будущем получше. Олег всё это понимает: он же хороший друг. Когда Доронин предложил съездить на олимпиаду - куда, вообще-то, берут только ребят из лицеев и гимназий, да и явно постарше, чем Разумовский – Серый чуть не прыгал от радости. В своих мыслях – Олег был уверен – тот уже всех их опередил и получал главный приз. Автобус под эту поездку им, конечно, не выделили – кто бы стал тратить бензин на двух человек? Забираясь в машину Доронина и отряхивая ноги от грязного городского снега, Серёжа с удивлением отметил, что Валентин Юрьевич ездит на хорошей тачке – а значит, кое-что, наверное, понимает в том, как нужно устроиться в жизни. И речам его – об университете и «бросай ты, Серёженька, это своё искусство, там ты денег не заработаешь» - можно верить. Но внутри что-то ёкает, конечно – рисовать Серёжа любит. Не меньше, чем решать с успехом уравнения. Не меньше, чем помогать Олегу с задачами и слушать с ним его старенький плеер. - О чём задумался? – голос Доронина выводит из размышлений; под колёса летит заснеженная дорога, вокруг – темнота, тишина и красота январского леса. Они выехали из приюта, что расположен в области – через 10 лет вокруг старого крошащегося здания вырастет спальный район уродливых клонов-новостроек - и мчатся по направлению к городу, к дворцу детского и юношеского творчества, который сверкает мрамором. В котором другие дети – те, которых чему-то учили в гимназиях столько лет. Которых поддерживают родители. Которым оплачивают репетиторов. Чем ближе пункт назначения – тем сильнее хочется повернуть назад. Серёжа не знает, как сказать Доронину, что всё это – плохая идея. Что он не вывезет. Опозорит его. Ведь Доронин так в него верит. Рука Доронина лежит у него на бедре, кажется – успокаивающе. Километры бросаются под колёса «Гранд Чероки». Самой олимпиады Серёжа почти не помнил – ни задач, ни кабинета, где решал. Помнил, как неловко чувствовал себя в своём потрёпанном свитере, пропахшем приютской столовкой, среди аккуратно одетых детей и их надушенных родителей. Вспоминал, как Валентин Юрьевич часто с кем-то здоровался в холле, пока они ещё ждали распределения по аудиториям, как бросал на него какой-то покровительственный взгляд – под которым хотелось одновременно расправить плечи от гордости и закрыться, сжаться в комок от смущения. Он помнит, что писал ответы долго, часа два, сдал листок – а потом они поехали в первый в Петербурге Макдональдс, где Серёжа впервые ел что-то столь странное и столь вкусное. И смотрел, как за окном бегут куда-то люди – маленькие и деловые, как муравьи. Это было сравнение Доронина. В тот момент, когда тот просто делился с Серёжей своими мыслями, Разуму вдруг показалось – наверное, так себя чувствуют дети, у которых есть родители. С которыми можно поговорить просто так. Которым не всё равно. С которыми можно поужинать в Макдональдс и обсуждать задания школьной олимпиады по дороге… домой. В целом, это был хороший день. Он сразу сказал Доронину, что две задачи из последней части решить не смог – но тот не сердился. В тот вечер Доронин вообще улыбался гораздо больше, чем обычно – и обнимал его гораздо чаще. И гораздо дольше. Серёжа думал, что так на Валентиновича действует большой город – у самого Сергея, выезжавшего за пределы приюта редко, Петербург – особенно вечерний, как сейчас – вызывал эйфорию. Они ехали по направлению к приюту, и Серёже жутко не хотелось, чтобы этот день заканчивался. В какой-то момент, когда они с Дорониным болтали о книгах, что Серёжа прочитал за этот год, Доронин замер, глядя на него, и перестал смотреть на дорогу. Зрительный контакт длился и длился, и Серёже стало не по себе – от пустой невыразительности этого взгляда, от того, что Доронин не смотрит на дорогу, а смотрит на него, на Серёжу; смотрит так, что мурашки бегают по коже. Нехорошие, ледяные мурашки. Доронин остановил машину, лишь слегка съехав на обочину. С двух сторон возвышался молчаливый чёрный лес, верхушки сосен целились в беспросветно чёрное небо и словно бы не могли до него достать. Серёжа молчал. Мыслей не было. Вообще. Он только автоматически прикидывал, сколько времени осталось до момента, когда он снова окажется в их комнате. Когда сможет рассказать Олегу об олимпиаде и о том, что видел сегодня в городе. Доронин нажал что-то сбоку от кресла, оно щёлкнуло – и Серёжа оказался в горизонтальном положении, не успев понять происходящего. Через секунду сверху его прижало тяжёлое тело – кажется, Доронин весил как четыре Серёжи. И дышал тяжело, словно воздуха ему не хватало. Серёжа не успевал испугаться. Вообще. Ни когда Доронин возвышался над ним, сцепив Серёжины руки в замок над головой – хотя Сергей ещё и не пробовал сопротивляться, только дышал тихо и смотрел испуганно; ни когда математик навалился на него со шквалом поцелуев-укусов. Однако спустя секунду тело Разума среагировало автоматически, и, пытаясь закрыться, он попал Доронину локтем по лицу и коленом – в пах, но эти удары не поменяли ничего – его всё также крепко держали, продолжая кусать шею так больно, что хотелось выть. Казалось, Доронин пытается выгрызть из его шеи жилы, и это было больно и страшно – и самым страшным было то, что, несмотря на протестующее мычание и попытки Серёжи отбиться, он не остановился. Когда рука преподавателя полезла к застёжке брюк, Сергея, наконец, накрыла запоздалая паника, и он начал выворачиваться с удвоенной быстротой, за что получил пощёчину – совершенно неожиданную, насмешливо-слабую, что ты дёргаешься, мол, - но. Но она всё равно обожгла. Сильнее, чем всё это. Если бы Доронин наплёл ему, как влюблён и не сдержался – было бы противно, но простительно. Но он его ударил. Это был крах. Это значит, что плевать он хотел… Реальность пошла трещиной. Сергея хватило на тихое «хватит» - хватит, можно подумать, он давал согласие на что-то, что было до. Было страшно и омерзительно – то, как дрожащие сильные пальцы касались его в паху через ткань брюк; то, как невозможно было вывернуться; то, как Доронин пытался играть в «я-просто-доставляю-тебе-удовольствие» с телом, которое от страха била дрожь; его спокойный голос, его насмешливое «мальчик», его игнорирование отказа тела Серёжи реагировать на движения его руки; собственные слёзы, которые никак было не остановить; то, как было самому себя жалко. Серёжа почувствовал неприятную теплую влагу на собственных брюках после нескольких конвульсий тела сверху. Оно навалилось сильнее, кажется, даже потяжелело ещё больше. Оно вытерло слёзы, сопли и слюни с его лица, когда отдышалось, оно поправило Серёжину одежду, закрыло свитером мокрое пятно на брюках, оно вернуло сидение в прежнее положение и пристегнуло Серёже ремень безопасности. Оно вело машину дальше. Серёжа развлекал себя мыслями о том, как сейчас вывернет руль – и они, нахрен, врежутся в дерево. Разлетятся. Умрут. Но, конечно, он ничего этого не сделал. Он же умный мальчик. Да и Олег… Олег же расстроится. * Он вывалился из машины молча и пошёл к главному входу в приют, загребая ботинками мелкий рыхлый снег. Доронин замер, глядя на него – и вдруг совсем как-то глупо подбежал к нему, виновато глядя в глаза, сунул в карман что-то. Серёжа подумал – деньги. Потом оказалось, что не ошибся. Доронин пытался что-то вменять ему горячим шёпотом на ухо, тон голоса был успокаивающим, но руки у Серёжи дрожали. Ныл укус на шее. Было страшно, что спросят – что это и откуда. Серёжа больным, не своим каким-то голосом уронил: «Я очень устал» - и ушёл в корпус. Там все уже готовились спать. Смотрели стоящий в холле телевизор. Один Волков мучил гитару в спальне. Горели только три настольные лампы на чужих тумбочках, хаотично освещая комнату. Это было… Уютно. Волков не заметил, как Серёжа вошёл; Серый стоял и комкал в руках мокрую от снега шапку. - Ну, как? – ободрительная, мягкая улыбка тронула острые уголки губ Олега, когда он услышал тихие шаги и звук знакомого дыхания рядом, и внутри у Серёжи что-то сломалось. Потому что вот он, его Олег, его друг, ждёт историй про большой город и гнева Разума на составителей задач в олимпиаде; вот он, его Олег, его друг, и в жизни у него ничто не сломалось трагическим образом – он готовится к завтрашнему занятию в кружке по гитаре, а он. А он. А он даже в теле своём – не хозяин теперь. С Олегом бы такого не случилось. Точно не случилось. Он бы врезал этому мудаку, размазал бы его по стенке, онбыонбыонбы… Какая разница. Ты же так не смог. - Эй, ну что такое? – голос Олега потеплел ещё сильнее, когда он увидел, как поджимает дрожащие губы Разумовский, пытаясь сдержать слёзы. С детства знакомая картина, на самом деле – эти его губы. И защитить хочется всегда также, словно вам снова по семь. Быстрее, чем успевает сообразить, что к чему, Серёжа кидается к нему на шею, задев жалобно звякнувшую гитару. Всхлипывает куда-то Олегу между ключиц. Олег умудряется аккуратно опустить гитару, не глядя, на пол, сесть на кровать, придерживая повисшего на нём Серёжу – и его руки смыкаются за спиной у Разумовского. Именно так, как нужно. Слёзы, которые обжигали изнутри ещё с той злополучной поездки, прорывают плотину наигранной сдержанности – и ворот застиранной рубашки Олега оказывается мокрым в считанные секунды. Олег не говорит ничего и долго ни о чём не допытывается. Лишь когда рыдания переходят в какой-то совершенно истерический характер, он аккуратно спрашивает, продолжая гладить Серого по волосам: - Проиграл, Серый? Всё плохо там? Ну и чёрт с ней, на следующий год поедешь. - Не поеду, - бурчит тот, отворачиваясь, вытирая остатки слёз об рубашку Олега – её уже не спасти. - Не расстраивайся ты так из-за этой олимпиады сраной, ну. Ты всё равно лучше всех, я-то знаю. Серёжа кивает. Немного отстраняется. Олег не должен знать, что случилось. Он никогда не узнает. Он не должен… * На уроках всё идёт как обычно. Мерзкий след удаётся прятать в высоком вороте свитера. В нём приходится даже спать – и пиздеть Олегу, что замёрзаешь по ночам. Доронин ведёт свои уроки как обычно. Всю неделю они не общаются совсем. Его ёбаные деньги жгут карман и совесть. Серёжа не знает, зачем он их сунул тогда в карман – может, пытался купить его молчание? Откупиться от своей совести? Или просто привык платить… за такое? Он хотел спустить их в унитаз, поджечь зажигалкой в учительском туалете – но вспомнил, что Олегу нужен чехол для гитары, а ему самому – учебники по основам художественного мастерства. Деньги лежали мёртвым грузом. Минуты в кабинете Доронина казались часами. Математик на него не смотрел. Совсем. Может, так и раньше было - а Серёжа просто не замечал. Зато он позволял себе улыбаться рисункам Волкова на полях его тетрадок. Олег пытался его рассмешить, памятуя, что Серёжа ушёл в себя после этой тупой олимпиады – и Серёжа научился улыбаться острее и шире, чем обычно. Волков, вроде, верил. Доронин делал недовольное лицо, глядя, как отличник Разумовский пересел на последнюю парту и, вместо того, чтобы смотреть в тетрадь, смотрит на соседа по парте. И улыбается - ему. К концу урока нервы у обоих натянуты до предела. Едва звенит звонок, Волков сгребает все вещи в сумку одним широким быстрым жестом – и почти исчезает за дверью, быстро подмигнув Сергею. Серёжа измотан ночными кошмарами и двигается как в тумане. К моменту, когда все его вещи собраны в сумку, в кабинете остается лишь он да Доронин, пожирающий его глазами. Недовольный. Обиженный. Серёжа опускает взгляд и бредёт между рядами парт, но учитель, стоящий у доски, оказывается ближе к двери, чем он. Серёжа слышит, как проворачивается в замке ключ, и внутри что-то подламывается мгновенно. Он не поднимает взгляд. Он слышит, как Доронин тихо подходит к нему – и его затапливает липкая паника. Больно и страшно – уже сейчас, хотя ничего ещё не происходит. Валентин считывает его состояние по дрожи тела, опущенным в пол глазам. Пытается оправдать себя. Подходит ближе. - Серёжа, я просто… хочу поговорить, - голос вкрадчивый, обманчиво мягкий. От напряжения у Серёжи начинает ныть спина, которую он всё пытался держать ровно, чтобы не выглядеть жертвой. Спина ноет нещадно – и он опускает плечи. Нет нужды выдавать в ответ издевательское «о чём нам говорить?!» - вдруг начинает казаться, что этот сценарий написан для него давным-давно, и он не хочет проговаривать свою роль. В этом нет смысла. Совсем. Его тут никто не спрашивал. - Мальчик мой, ну посмотри же на меня, - голос у преподавателя ломается почти на каждом слове; Серёжу передёргивает и от приторного, мерзкого обращения, и от холодных сильных рук – будто мёртвых, тяжёлых таких – которые легли ему на скулы. Он хочет сбросить их, но не может, замер в оцепенении. - Посмотри. На. Меня, - теперь мужской голос над ухом срывается не от сдерживаемой страсти, а от тихой ярости. Серёжа знает, что ему дана секунда на раздумье. Через секунду его голова отлетает назад из-за пощёчины. Вторая пощёчина за неделю, но, вероятно, не последняя. Он отвлечённо прикидывает, сколько осталось до конца перемены. К началу урока тут скопится толпа под дверью, будут орать и стучаться, и потом – о боже – потом ему придётся выйти отсюда красному, зарёванному. Изнасилованному. А эта сука продолжит вещать у доски. Сукасукасукасукасука. Видно ли их с улицы? Что будет, если увидят? Будут травить, будут потом насиловать вместо него – или придут на помощь? Серёжу роняют на парту, он бьётся головой обо что-то. Его переворачивают на живот, и напряжение этой недели выходит слезами. Он плачет и не может остановиться – как и тогда, когда он спрятался в руках Олега от всего, слёзы сменяются истерическими рыданиями. Он глотает воздух с шумом, пока Доронин стягивает с него брюки, сжимая руки так, что точно синяки останутся. Хочется отключиться и не чувствовать собственного тела. Совсем. Чтобы эти мерзкие комментарии были совсем не про него. И чтобы не было больно. Доронин предусмотрительно затыкает ему рот ладонью. Поможет слабо – Серёжа понимает, что будет больно, и больно так, что орать он будет как резанный. Пальцы Доронина вдруг раздвигают ему губы, лезут вглубь рта, прижимают язык, касаются почти до горла. Серёже кажется, что сейчас его вывернет – пальцы исчезают из его рта, но лишь на секунду, чтобы вернуться вновь и попробовать проникнуть ещё глубже. Он издаёт какой-то очень странный звук, пытаясь хотя бы мычанием выразить несогласие. Доронин усмехается. Слюна Серёжи капает на парту. «Давай, давай, сыграй снова в жертву, которая не смогла ничего сделать», - шипит вдруг внутренний голос, и от страха и жалости к себе внутри взрывается что-то. Когда пальцы вновь погружаются почти в горло, Серёжа сжимает зубы, несмотря на риск остаться без них, если Доронин вдруг его ударит. Он слышит крик Доронина, его мат и проклятья, чувствует, как тот пытается сам скинуть Серёжу с парты, на которой тот лежит. Чувствует удары по лицу, но не разжимает зубы. Рот наполняется кровью, что-то скользит внутрь снова – в какой-то момент, оглушённый криками вокруг, Сергей разжимает зубы. Ему кажется, что его тошнит. Изо рта капает чужая кровь, с виска и с затылка стекает собственная, чуть заливая глаза. Пульсируют болью виски. Реальность недосягаема из-за ширмы, которой его окружает пытающийся защититься разум. Доронин белый и трясёт рукой. Окровавленной рукой, на которой один палец стал короче. Сидящий на полу Серёжа ошарашено опирается на руки, глядя на лужу крови у себя под ладонями. Переводит взгляд с откушенного куска пальца на охуевшего и побелевшего Доронина. Слюна на подбородке мешается с кровью. Его бы вывернуло сейчас – да третий день почти ничего не ест. - Молчи, сука, просто молчи, - шипит Доронин ему, и Серёжа уплывает куда-то подальше от скользкой реальности. И не думает уже, кто там колотит в дверь. И что они увидят, когда откроют её. Он приходит в себя в кабинете медсестры. Нет ничего – ни сил, ни воспоминаний. Она сидит у его постели, глаза обеспокоенные, но губы поджаты. Непонятно, на что или на кого злится. Красивая. Что он узнает потом от директрисы - так это то, что его, на полу, полураздетого и в луже крови, обнаружили в кабинете после того, как оттуда вылетел Доронин, орущий как мразь и сжимающий руку, из которой каждые несколько секунд выстреливал фонтанчик крови. Доронин умчал на своём ебаном джипе непонятно куда – Серёжа остался лежать там и, на его счастье, в кабинет первой зашла техничка, а не школьники. По коридору разлетелось её «мальчику стало плохо», а не «мальчика пытался выебать мужик», что, конечно, сняло хотя бы часть дебильных вопросов, на которые Сергею приходилось отвечать детям. Взрослые вопросов не задавали – им всё и так было ясно, и лишь одного взгляда в глаза директрисы хватило Серёже, чтобы понять – она знала, кого она принимала на работу. Всё они, сука, знали. Всё знали. * Его не выперли тогда из приюта в какую-то колонию лишь потому, что тогда руководству пришлось бы оправдываться за то, каким образом они решили нанять на работу отсидевшего свой срок педофила. Серёжа радовался – в приюте он как-то ещё держался на плаву. Потому что тут был Олег. Олег не знал. Но, конечно, догадывался, что всё не так-то просто. Но не спрашивал. За что Серёжа был ему благодарен. Однако взгляды порой кидал такие, что хотелось на стенку лезть. Ты-можешь-мне-доверять-взгляды. Я-рядом-что-бы-ни-случилось-взгляды. За три года, что прошли с тех пор, как Доронин лишился части пальца, Серёжа сделал всё, чтобы не стать жертвой снова. Научился разговаривать с неприятными ему людьми – и ставить их на место. Научился не проёбывать самостоятельно установленные дедлайны – и каждый день писать код, учить английский и вообще жить по собственному расписанию, что в условиях приюта было равно победе над системой. И даже научился держать удар – немного, но лучше, чем ничего, конечно. Спасибо Олегу Волкову. Научился влажно и долго целовать Олега и лезть ему руками под рубашку. И ниже. И не бояться самого себя при этом. Не чувствовать себя маленьким мальчиком, которого растлевает отвратительный старый мужик. Научился рассказывать Олегу, если что-то было не в порядке. Кроме одного, конечно. Но то было давно и скоро заживёт совсем. Порой ему казалось, что, стоило им с Олегом каким-то чудом оказаться наедине – и управление в нём перехватывала та самая безбашенная тварь, которая смогла отбиться от препода тогда. Нет, конечно, первый их поцелуй – был только их, она его не украла. Но порой, когда Олег задирал на нём футболку и лез руками в трусы, ему хотелось царапаться и кусаться. Чтобы Олегу было немного больно. Хотя он этого не заслужил. Тварь вылезала по ночам и давила на виски. Рассказывала, что он способен на убийство. Говорила, что знает, как можно убить любого кто встанет на пути – и Серёже даже на сделку с совестью не надо будет идти; они же с ней единое целое. Она делает то, о чём она давно мечтает. Она – это он. Просто без социальных масок. Ну же, Серёжа, нам будет весело вместе – ну! Дабы успокоить тварь, он стал вынашивать планы мести. Чтобы хоть так, хотя бы мыслями о возмездии заткнуть её безмерную жажду крови. Дабы не ёбнуться окончательно, он помог Олегу сдать выпускные экзамены, поступил с ним в один университет, стал жить с ним вместе, гладил ему футболки, ел заботливо приготовленные Олегом блюда – тот с таким энтузиазмом ударился в готовку, словно пытался компенсировать 11 лет жизни, прошедших под девизом «жри что дают», - скучал, когда Олег уезжал на сборы со своими полуармейскими клубами по интересам, научился готовить пару блюд посложнее яичницы, полюбил смотреть кино, полулёжа на Олеге, смог ухаживать за парой кактусов – впрочем, в период завала с учёбой всё же их сгубил -, научился заниматься сексом с удовольствием (впрочем, возможно, главным для получения удовольствия фактором было наличие Олега в его постели, сравнивать было особенно не с чем) - была только одна вещь, на которую ему было тяжело согласиться в постели – но Олег не настаивал, хотя Серёжа был уверен, что и это тоже сумеет со временем преодолеть – ведь с Олегом было совсем не так, как тогда; у Олега были сильные, но нежные руки, которые он запускал Серёже в отросшие и скрепленные заколкой волосы, пока тот касался его там, не пытаясь взять глубже, чем позволяли зыбкие рамки психологического комфорта. И Олег останавливался в любой момент, когда Серёжа говорил «нет», или «я не хочу», или просто замирал, не двигаясь, под ним, словно ожидая, что всё быстрее закончится, если он сделает вид, что его тут нет. Олег всегда его слышал… Так какого же чёрта. Какого же чёрта ты ушёл. Объяснение какое-то детское, неловкое, Олег чувствует, что виноват. И ни один из них даже не может толком сказать, в чём. В конце концов, Олег ничего ему не обещал. Просто был рядом. Просто был рядом так, как будто бы всегда так будет. Как будто бы, когда Олег рядом, с Серёжей ничего плохого не случится. Чем ближе отъезд Олега, тем чаще Серёжу слёзы душат по пустякам. Оба делают вид, что ничего не происходит. В их последний вечер вместе Олег кормит его ужином, они идут на дебильную комедию про кошек в кино, и Серёжа совершенно неожиданно для них обоих начинает отдрачивать ему в кресле кинотеатра. После фильма при свете смотреть в глаза ему немного… странно. Словно неуловимо поменялось в них что-то. Словно бы и не совсем Серёжа. А может, это так они выглядят от досады на Олега. От того, что Серёжа слишком часто готов расплакаться. Как в детстве. Тогда его ещё Тряпкой обзывали – это потом Серёжа вычитает, что реакции на стресс бывают разные. И начнёт приучать себя к мысли, что с ним всё нормально. Олег знает, что виноват. И сделает всё, чтобы Серёжа его простил. Всё, что захочешь, честно, Серёж. Обещаю. Но Серёжа молчит и улыбается. И говорит банальности типа «главное – береги себя». Олег не верит ни его улыбкам – обманчиво мягким, но изломанным, ни его словам о том, что он справится тут без него. - Серый, ты даже поесть себе не приготовишь, я что, тебя не знаю, что ли? Провожать его на поезд Серёжа идёт в волковской черной толстовке – Волков догадывается, что в этом году Серёжа переносит все его вещи, что остались на полке. - Я там тебе на кухне оставил список продуктов – покупай каждую неделю, готовь по рецептам, там тоже на кухне листочки лежат. До моего возвращения справишься. И чтоб не худел мне тут. Серёжа смеётся, пряча лицо у него в изгибе шеи. Или плачет – сложно, сложно разобрать. * Олег пишет, в среднем, раз в неделю. Серёжа строчит длинные смс, которые телефон делит на пять частей. Олег отвечает коротко, не забывая про «целую» и «люблю» - которые в обычной жизни он не говорил никогда, предпочитая словам действия, и у Серёжи от нежности сердце ноет. «всё хорошо», - пишет он Олегу. оннедолжензнать – шипит внутри него Тварь. Если серьёзно, то, конечно, всё хорошо. Он ходит в универ, кодит с утра до ночи, даже подвязался в одну фирму, занимается front-end и back-end, платят ему так, что можно, в принципе, бросать универ – но Олег консервативен и говорит, что нужна корочка, и Серёжа старается для него. И для красивой фотки с дипломом. Самое приятное – на работу можно не ездить. Он пишет бета-версию соцсети, параллельно проверяя пространство интернета на факт наличия конкурентов. Пока есть один. Соцсеть для бабушек – так он её прозвал, опираясь на всратый дизайн и средний возраст активных пользователей. Он знал, что сделает это, едва туда залез. Но оттягивал момент, играл с собой в поддавки. Мол, ему совсем не интересно. Совсем не интересно, как поживает человек, который чуть не выебал его в лесу почти десть лет назад. Как поживает человек, которому он откусил часть пальца. Как поживает человек, которого он убил, если бы хватило сил. Серёжа думает, что Доронин должен быть совсем отбитым, чтобы с его-то бэкграундом завести себе страницу в соцсетях. Он же отсидел за… О да, Доронин именно отбитый. Серёжа открывает его страницу и чувствует, как начинает быстрее биться сердце. Фото одно, оно размытое, лица почти не видно, но по внутреннему ощущению, необъяснимому словами, Сергей понимает – это он. Он вспоминает запах кожаного салона автомобиля и хвойного ароматизатора. Запах крови и пыли в классной комнате. Просматривает список друзей, с ужасом ожидая обнаружить несовершеннолетних парней там. Находит двоих. Делает глубокий вдох. Возможно, он просто ведёт у них занятия по математике. Возможно, он не пишет им в личку ночами, не шлёт фото члена, а просто проверяет домашние задания. Может… Может, я сумасшедший. Может, я откусил ему палец потому, что мне захотелось. Нет, нет, нет. Олег бы заметил, что я схожу с ума. А может, он заметил и ушёл поэтому? А может, ОН УШЁЛ ДАВНО И ЕГО НЕТ С ТОБОЙ НЕТ С ТОБОЙ ТУПАЯ ТЫ ТВАРЬ СНОВА ВСЁ ПОРТИШЬ ТЫ СБРЕНДИЛ А ОН СБЕЖАЛ МОЖЕТ ЭТО ТЫ ЕГО ГРОХНУЛ И ЖИВЁШЬ С ГАЛЛЮЦИНАЦИЕЙ ТУПАЯ ТЫ ТВА- Стой Стой. Стой. Что мы можем с этим сделать? Серёжа (Тварь?) изучает страницу Доронина. Что-мы-будем-с-этим-делать? Дядька глуп – в списке дополнительных контактов указывает свой активный e-mail. Ящик ломается на раз-два. Серёжа сам не знает, что хочет там обнаружить. Неотправленные письма в черновиках – километры извинений перед Серёжей? Реальный адрес? Какие-нибудь списки товаров из интернет-магазинов? Результаты анализов на сифилис? Письма из клиники, которые сообщают, что у этой суки рак члена? Может, просто заказать ему что-то мерзкое на дом и успокоиться? Взять кредит на него по данным паспорта? Написать заяву ментам? – ты вообще видел, на какой он машине ездил? думаешь, поможет твоя заява? да они же явно в доле. Вон, сам почитай, что это тут у нас… Честно говоря, обнаружение в «удалённых» писем с форума педофилов по уровню внутреннего отвращения становится вряд с тем моментом, когда Доронин обдрочился на него в машине. Глубокий вдох. Давай, это надо сделать. Давай, иначе он ещё кого-то… Ну же. VPN, адресная строка, логин – пароль. Вот он. Его личка. Его ответы в темах. Боже. Внутри что-то разбивается. Серёжа не может побороть искушение – писал ли он что-то обо мне? Поиск по ключевым словам: «рыжий», «приют», «математика», в конце концов. Ну да, два слова. Мол, "был у меня один рыжий из приюта, так рыжие – они ж ебнутые все, беги». И куча дебильных смайлов. Серёжа долго смотрит на эти строчки. СУКА ТЫ СЛОМАЛ МНЕ ЖИЗНЬ БЛЯТЬ. «ебнутые рыжие». Дебильные смайлики. SUKASUKAUKASUKASUKA. Внизу комментарии – порноролики с рыжими, а эта сука, пишет, что хотел бы так. И все смеются, сука, они все ещё и смеются… Ладно. Окей. Это не выход. Жалеть себя – не выход. Серёжа ищет дальше. За что зацепиться. Эта сука всё ещё ездит по детским домам. Под видом благотворительности. Там же… Там же дети. (Внутри пожар). План складывается мгновенно. На создание страницы в соцсети для бабушек и поиск фотки рыжего подростка своего же типажа уходит менее минуты. Они общаются с Дорониным. Снова. Около недели. Мерзкий флирт. Просит фотки. Скидывает свои. Серёжа позволяет «себя» уговорить на встречу в парке на окраине. Ни разу не подозрительно, нет, браво, Доронин! Закрывает переписку. Хочется курить – хотя последний раз курил ещё в детдоме. Блять. Блять. Блять. По-хорошему, его ещё не поздно просто сдать ментам. Сказать, что занимаюсь общественной, блять, деятельностью. Рассказать им случай десятилетней давности. Может, даже не говорить, что это случилось с тобой. А станет ли легче? Станет ли легче, если помнить, что он жив? Каждый день просыпаться и знать, что эта сука ещё жива. Нет. Не станет. Серёжа напяливает толстовку, берёт рюкзак, в нём – верёвки и небольшая бутылка с бензином. Он надеется, что этого хватит. Он отключил все камеры видеонаблюдения в том районе, куда Доронин позвал «его» на «свидание». Он невысокий и щуплый и надеется, что сойдёт за подростка. Тем более, сперва он будет в капюшоне. Он не хотел. Правда. Он не хотел. Но Доронин убил его когда-то. Убил что-то лучшее в нём. Тогда… это справедливо. Более справедливо, чем кормить его годами за счёт других людей. Людей, чьих детей он также мог бы... Доронин не узнаёт его. Сперва. Этого достаточно, чтобы ударить его по голове, оттащить в сторону оврагов. Человеческое тело горит долго, но Серёже нет нужды задерживаться там, чтобы дождаться финала – к моменту, когда полыхает огонь, Доронин уже мёртв. А значит, никому не причинит вреда. Серёжа не хотел, не хотел, правда. Но так будет лучше для всех. Олег звонит ему через два дня. Плюсы жизни с Тварью в голове – она съедает всё плохое. Всё, что сама наделала. И Серёжа уже не помнит, от чего так болят руки. Отчего пахла гарью одежда. - Как ты? – голос Олега на том конце ласков, он тёплый, как осеннее редкое солнце. - Я люблю тебя, - вдруг без предисловий отвечает ему Серёжа и сам пугается своей реплики. Олег смеётся – ласково, тепло. Серёжа фыркает в трубку. Он не помнит, почему – но чувствует, что теперь ему отчего-то намного легче дышать.