Обнажаясь

Чимин сидит под раскидистым деревом, надеясь скрыться от солнца под тяжелой широкой кроной, шуршащей мелкими листьями на ветру. Воздух пахнет жаром и совсем немного человеческим потом, пропитывающим одежду и волосы, которые ко лбу липнут и в глаза лезут, мешая смотреть на воду: ручей течет медленно, блестит в падающих лучах и звонко журчит, украшая красивыми звуками людской гомон. Вокруг все слишком оживленно и живо, чтобы альфа нос не морщил, пытаясь с мыслями собраться, успокоиться. Напротив, на расстоянии в пару шагов сидит довольный младший брат, румяный от тепла окружающего воздуха, и жмурится, прикрывая лицо от солнца кружевным веером. Чимин омеге улыбается, вновь возвращает взгляд к жухлым страницам старой книги, которая не идет и не лезет. Скучная ли она, или альфа отвлечен, не ясно. Дети кричат и смеются, бегают по траве рядом, омеги шуршат подолами длинных юбок, тихо перешептываются, а Хосок, надевший теплое платье, глядя на утренние тучи, сгущающиеся в небе, дышит громко, изнывая от жары, царящей на улице. Чимину брата почти жаль, он сам легко скидывает пиджак на покрывало, и легкая рубашка сразу пропускает под ткань к покрытой потом коже слабые порывы ветра. И Чимин почти не отвлекается ни на что, привыкает к шуму, пока все неожиданно не смолкает, покрываясь тишиной. Книга, до этого неинтересная, совсем теряет смысл, исчезает из рук, когда Чимин, поднимая взгляд на дорогу, устланную опавшими за лето сухими листьями, видит главную причину воцарившегося молчания. По аллее неспешно, размеренно прогуливается омега, сжимая в пальцах легкий на вид зонт. Чимин прищуривается, чтобы лицо разглядеть, но оно тонкой белой вуалью скрыто от чужих глаз, обращенных на него со всей злобой, и даже тонкую шею прячет высокий ворот светлого платья, будто само явление хоть капли обнаженной кожи может оскорбить всех собравшихся в погожий денек в многолюдном парке. В шепоте людском накапливается яд, пропитывая гневом кровь альфы. Он смотрит на омегу, которого в городе знают все, и каждый из них бросил бы камень в укутанную во множество тканей фигуру. Чимин рычит негромко, когда в шипении почти змеином различает слова: — Ужасно. — Погубил всю семью своим распутством. И как только в свет посмел выйти? — шепчет высокий голос, от которого у Чимина по спине мелкими волнами пробегаются мурашки, а второй отвечает ему в разы грубее: — Дьявольская красота. Пусть запрется в том доме на окраине и больше не появляется в городе, чтоб ни один альфа не попался на его чары и души не лишился. Фигура в белом вздрагивает, будто слова незнакомцев слышит, а Чимин вглядывается в скрытое переплетением кружев лицо, пытаясь разглядеть сквозь весь парк эмоции, но не видит их за тонкой тканью и будто ощутимой сквозь расстояние занавесью холода. Чимин знает, она гуляет из уст в уста годы, историю омеги, чье имя на губах красивыми сладкими звуками расцветает. Юнги — омега, уничтоживший красотой целый древний род, берущий начало едва ли не от королевской семьи, сейчас забытой, смененной на престоле новыми монархами. Юнги минуло четырнадцать, когда он стал самым желанным гостем на всех балах и приемах без исключения. Его звали и звали, зал красивым лицом украшая и зазывая им же богатых, знатных альф в самые убогие и забытые Богом поместья. Омега тогда только расцветал, но его прекрасное лицо и тонкий стан уже были прославлены в самых укромных уголках Англии, и каждый, от мала до велика, мечтал взглянуть в окаймленные длинными ресницами черные глаза. Юнги обвиняли в колдовстве, а всю его семью называли безбожниками, но неизменно приезжали, посещали огромные владения старого графа, охотно предлагающего руку молодого сына мужчинам. Омега замуж не хотел, в комнате запирался и никуда не соглашался идти, как бы его ни звали и ни упрашивали. И отказы, сыпавшиеся, как из рога изобилия, поджатые мягкие розовые губы, коим поэты уже стихи посвятили, стали началом конца. За Юнги выходили на дуэли. За Юнги умирали и страдали, ради него платили непомерные суммы его отцу, пока омега учтиво отклонял все предложения, продолжая улыбаться новому дню, пока улыбку с выточенного точно из мрамора лица не стерли жестоко, а дьявольскую, убийственную красоту не спрятали за тонкой вуалью, чтоб никого более она на тот свет не утащила. Дом Юнги сожгли, зависть и ненависть, взявшись за руки, пустили искру, и все, что долгие годы давало омеге право вздергивать нос высокомерно, прогоняя очередного альфу с крыльца, было потеряно. Остался лишь брат старший, предпочитавший о Юнги не вспоминать, и куча злобы и яда за спиной. Остались и выиграли зависть с ненавистью, теперь преследующие Юнги на каждом шагу. Чимин слухи не любит. Чимин их терпеть не может и каждый раз зубы плотно сцепляет, стоит им полететь по воздуху, окружающему его. А шепот все скользит по пространству, проникает в уши змеями, и, когда Хосок присоединяется к толпе перемывающих Юнги кости омег, альфа поднимается с мягкой травы. Им движет импульс, им движет жажда справедливости и правды. Юнги совсем близко, идет по узкой тропинке в одиночестве, пока его стороной обходят люди, а Чимин твердым шагом идет в его сторону, слыша за спиной вздохи и причитания. Он чувствует, как кожу под тонкой рубашкой прожигают десятки взглядов, а голоса стихают. Чимин ощущает плотный запах подснежников, подходя и не желая разворачиваться. Фигура в белом замирает при виде подходящего непозволительно близко альфы, а тот цепляет пальцами облаченное в ткани запястье, заставляя замереть наконец. Чимин смотрит и молчит, не видит за кружевом лица, и только черные волосы, длинные, убранные в прическу и усеянные блестящими бусинами, неспрятанные, разглядывает. Он слышит, как омега хрипло выдыхает и тихо вскрикивает, явно пугаясь неожиданного прикосновения, и сам вздрагивает, но решимости не теряет. Слухи слухами, а любая правда слаще лжи. Чимин оглядывает холодно смотрящую на них толпу, брата глазами находит и ухмыляется его растерянному выражению, написанному ярко на лице. Юнги, кажется, опускает глаза в землю, голову вжимает в тонкие плечи, и альфе почти жаль, что он обратил на омегу всеобщее внимание неожиданной выходкой. Тихие гаденькие шепотки превращаются в настоящие недовольные вопли. Он не думает долго, откидывает волосы с мокрого лба и опускается на колени под громкий хруст веток под ногами и шуршание сухой листвы. Юнги не издает ни звука, а люди вокруг ахают, омеги шипят недовольно, а Хосок громко просит остановиться, прекратить поганый фарс. Чимин только растягивает губы в улыбке сильнее и касается ими кисти теплой, скрытой плотной перчаткой. — Согласишься выйти за меня? — спрашивает альфа, наконец слыша, как Юнги вдыхает глубоко и пораженно, отдергивая руку. На глазах у толпы в его ситуации, которую безвыходной назовет самый бедный человек, выброшенный на улицу злой судьбой, омега не может отказать. Он ни слова не произносит, но кивает мелко, а альфа утаскивает его дальше от людей, вглубь парка, туда, где кроны деревьев плотные тени бросают на землю. Юнги молча следует за альфой, провожаемый острыми взглядами.

***

Юнги молчит. Юнги молчит и не убирает плотной ткани с лица, когда Чимин уверенно приводит омегу домой, в огромный старый особняк, полный прислуги, чтобы объявить родителям о спешной помолвке. Юнги молчит, когда папа Чимина — высокий худой омега, чью голову уже украшает седина, причитает и брызжет слюной, высказывает все, что думает: брак ненужный, репутация подорвана будет, никто не оценит благородного поступка. Чимин папу не слушает, запястье Юнги из пальцев не выпускает. Юнги молчит, когда отец альфы закуривает, пускает по пространству густой сизый дым, просит Чимина отойти и поговорить. Альфа слушается, выходит на балкон вслед за мужчиной, но гневные речи его прерывает коротко, не желая слушать пропитанный ядом старых слухов монолог. Отец брови густые и абсолютно светлые уже к переносице сводит недовольно, но благословение свое дает, просит только осторожным быть, потому что губительная красота омеги утаскивает за собой в глубокую пропасть множество людей. Чимин лишь отмахивается и к Юнги возвращается, что стоит каменным изваянием посреди широкого зала весь в белом и шевелиться не смеет. Юнги молчит, когда Чимин спрашивает, кого им звать на торжество, и альфа только позже понимает, что омеге некого приглашать. Он один, без приданого, за душой не имеющий ничего, но альфа смотрит на него выжидающе, будто на ответ все еще надеется. Юнги молчит, когда папа приносит свое старое платье и говорит, что по традиции омега должен его надеть на венчание. Проходят дни, а Чимин голос омежий мечтает услышать. По рассказам он сладкий и певучий, такой, каким впору колыбельные петь. Но Юнги, будто не желая говорить, не произносит ни слова за долгое нахождение в поместье чиминовой семьи. На разговор его подбивают и смирившийся Хосок, и родители альфы, а тот, скрывая лицо плотными кружевами, отвечает всем короткими взмахами рук и сдержанными движениями головы. А Чимин привыкает к чужому запаху, проводя подле Юнги дни, сливающиеся в недели. Он украдкой дышит рядом с омегой особенно глубоко, наполняет легкие феромонами, ощущая, как в груди бешено заходится сердце. Единственное, что не скрывает омега — нежный и тонкий запах подснежников, пропитывающий маленькую, выделенную специально для него комнату, которую альфа посещает каждое утро, уходя ближе к закату. Юнги не отказывает ему в маленькой слабости, всегда соглашается выйти и прогуляться, но от еды отказывается, тончает и худеет на глазах. Чимин лишь надеяться смеет, что венчание все изменит. Оно приходит неспешно, будит внутри альфы чувства новые. Чимин просыпается слишком рано, тогда, когда за окном еще цветет темнота, наполняя сумраком улицу. Шум на первом этаже слышно хорошо, голос папы еще лучше, и альфа от звуков тихо морщится, чувствуя легкую боль в затылке и ломоту в теле. Чимин Юнги не увидит до самой церкви, и это гнетет альфу сильнее долгих сборов и шепота, что, должно быть, теперь сопровождает альфу на каждом шагу, даже в родовом поместье. Это гнетет сильнее, чем недовольный все еще взгляд Хосока, который громко говорит альфе, стоит тому спуститься с лестницы в столовую, где запахи еды витают: — Это неправильно, Чимин! Последний шанс одуматься, прошу, прислушайся к моим словам. — Почему я должен слушать? — просто спрашивает Чимин, отпивая теплый чай, приятно горчащий на языке. — Никто из вас Юнги не знает. Не разумнее ли попробовать? — Попробовать испортить свою жизнь? — истерично отвечает Хосок вопросом на вопрос и из-за стола выходит, громко цокая каблуками о каменные плиты пола. — Я сто раз просил тебя оставить эту затею. Делай уже, что хочешь! — Мне не нужно было твое разрешение. Чимина вообще ничего не гнетет и не волнует, даже десятки людей, поливающие грязью ступившего только в церковь, идущего с Чимином под руку омегу. Его радость тихая переполняет: омега в платье белом, длинным шлейфом тянущимся по полу, но тонкие кисти рук и шея, изящные ключицы открыты наконец. Чимин видит, насколько светлая кожа у омеги, и старается не дышать слишком громко, любуясь красивыми изгибами костей, выпирающими под нежным, отливающим перламутром жемчуга эпителием. Церковный хор заглушают мерзкие голоса, но они пробираются сквозь музыку и песнопения прямо в альфий разум: — Неправильный союз. — Чимину бы жить еще и жить, а он змею на груди греет. Только родителей его жаль, единственного наследника теряют. — И брата. Совсем молодой же еще, а замуж с такой семьей его теперь точно никто не возьмет. — Найдется какой-то добряк и заберет юного Хосока из этого кошмара. — А дальше Чимин не слушает, сжимает зубы так, что челюсти сводит, и опускается на колени перед священником, не выпуская руку Юнги из своей. И когда музыка стихает, а голос священника проходится по церкви эхом, Чимин не может вдохнуть. Воздух пахнет ладаном, воском и совсем немного нежными подснежниками, уже пропитавшими тонким запахом расшитые камнями одежды омеги. Альфа его лица все еще не видит, но, слыша, как сбивается пульс, понимает, что Юнги клятву тихо произносит, хрипя негромко: — Я, Юнги, беру тебя замуж, чтобы иметь и удерживать с этого дня, к лучшему и худшему, для богатых и для бедных, болезнями и здоровьем, любить, лелеять и повиноваться, пока смерть не разлучит нас.* Голос омеги не кажется мягким, скорее твердым и решительным, а у Чимина кружится голова. Юнги говорит неспешно, совсем тихо, но так уверенно, что сомнения разлетаются по церковному залу подобно дыму зажженных свечей. Когда же альфа дрожащей рукой надевает золотой обруч кольца на тонкий палец, ладони омеги кажутся безумно горячими. — С этим кольцом я женился на тебе, моим телом я поклонялся тебе, и всем своим мирским благом я наделяю тебя: имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, — договаривает Чимин клятву и целует только тонкие пальцы, не смея снимать с лица вуаль, касаясь едва нежной и розовой кожи костяшек. Юнги в ответ шепчет слова благодарности. Шум закачивается в тихой комнате, запертой на замок, пропитанной запахом сожженных свечей и каких-то горьких, едких трав. Брачные обряды кончаются, толпа теряет интерес к представлению, а в крови Чимина плещется вино, заливающее румянцем щеки и скулы, оно же в нем и говорит много, пока омега снова наполняет помещение прекрасным высоким голосом, все еще хриплым и ломким из-за долгого молчания. В комнату врывается ветер, разгоняющий более нежный, невинный запах свежих весенних цветов. — Ты не обязан мне ничем, — говорит Чимин то, что считает нужным. Он опускается на кровать мягкую, застеленную белой простыней, и альфа находит отвратительным этот цвет, который по утру доказать должен будет, что омега только сейчас познал страсть. — Тебе не обязательно ложиться со мной в постель. Юнги мотает головой отрицательно, но только для того, чтобы заставить альфье сердце замереть навсегда. Омега скидывает с лица вуаль, отбрасывая кружево прямо на пол под ноги, а Чимин забывает, как дышать: воздух встает поперек горла, в груди оковы восхищения стискивают легкие. Кожа омеги светлая, она блестит неярко в свете свечей, посыпанная, кажется, крошкой драгоценных камней. Чимин и в глазах его алмазы видит, они блестят слезами на ресницах и проливаются на бледные щеки прозрачными каплями. Альфе руку протянуть хочется, но если он это сделает, то обожжется непременно нечеловеческим холодом. Люди такими не бывают. Омега перед ним выдуманный точно воспаленным алкоголем разумом. Юнги и движется плавно, будто парит над полом в длинном платье, шурша тканями подола, подходит близко, так, что альфа чувствует сильный запах подснежников, идущих от кожи и волос, убранных в прическу изящную, чернотой контрастирующих со светлым шелком кожи. А потом омега наклоняется близко, дыханием сладким наполняет воздух вокруг альфы. Чимин замирает почти испуганно, прислушиваясь к ломкому голосу. — Зачем ты позвал меня замуж? — плачет Юнги, впиваясь пальцами в расшитый камнями камзол. — Теперь твоя репутация… — Плевал я на нее. Хочу, чтобы каждый здесь, в этом грязном городе, во всей чертовой стране, закрыл рот навсегда. Чимин видит в черноте чужих зрачков слабое, похожее на тлеющий костер пламя, а в меде глаз — признание. Когда омега отстраняется снова, альфа видит, как в шепоте шевелятся полные розовые губы, мокрые от слюны и пролитых слез, а потом не находит в себе сил более смотреть никуда, кроме тонких бледных кистей, пуговицу за пуговицей расстегивающих платье, обнажая ключицы и светлую грудь. Бедра Юнги оказываются круглыми, а живот — впалым. Ребра выпирают ощутимо под кожей, а руки мелко дрожат, когда одежда наконец падает, присоединяясь к кружевной вуали. Юнги ступает по полу медленно, снова возвращаясь к альфе, что замирает недвижимой фигурой, полной восхищения нагим телом. Юнги полностью обнажен пред Чимином и перед Богом. — Не врали, твоей красотой легко убить, — сипит альфа, когда Юнги легким грузом падает на его колени. Кажется, омега не весит ничего, легко в руках помещается, тонким, продрогшим на ветру, в комнату попадающему сквозь распахнутое окно, телом прижимается к чужому, теплому и сильному. — Не говори так. Я ужасен. — омега указывает дрожащими пальцами на лицо, от которого кровь отхлынула, румянец смывая. — Я слишком много потерял из-за этого лица. — Они завидовали. И желали. — Ты тоже? Тоже желал? — Юнги говорит все еще хрипло, его голос высокими нотами отдается у альфы в груди самой настоящей болью. Чимин не может смотреть в омежье лицо, хоть перед взором стоит ярко взгляд светлых, будто налитых медом глаз, обрамленных красивым изгибом поразительно черных ресниц. Юнги дышит шумно, обдает дыханием кожу альфы, а тот, всегда решительный и спокойный, реагирующий на все холодно, чувствует, как о ребра сердце бьется. Оно вот-вот вырвется и упадет к ногам омеги на пол, заливая кровью дорогой камень. Но плевать на кровь. Плевать на все вокруг: омега сидит на его коленях, наполняет воздух стойким запахом подснежников. Чимин не отказывает себе и, когда желание дотронуться пересиливает опьянение, ведет ладонью по худой спине, прощупывая позвонки под нежной холодной кожей. Юнги похож на статую, изваяние, созданное руками мастеров глубокой древности, но живой он и дышащий, альфа его учащенный пульс четко слышит. — Нет, мне было любопытно. Хотел увидеть то, о чем так много говорят. — Разочарован? Не нравится? — спрашивает Юнги тихо, шепчет в ухо. Чистое искушение. — Мне недоговаривали. Красивый — не то слово, которое стоит говорить. Его недостаточно. Чимину губы омеги представляются горькими и солеными, но когда он наконец пробует их, то чувствует лишь сладость, скользящую по языку вместе с густой слюной омеги. Рот Юнги горячий, а ладонь и пальцы, вплетающиеся в волосы, цепляющиеся за плечи, ужасно холодные. Чимина дрожью бьет: острые ноготки проходятся по не скрытой тканью коже шеи. Поцелуй обжигает альфу огнем, а омега скулит тихонько, изгибаясь и крутясь. Чимин понимает, что штаны пропитывает липкая смазка, и втягивает воздух носом. Кажется, в комнате расцветает целая поляна подснежников. Юнги не умеет целоваться. Он стукается о зубы альфы своими, кусает излишне больно, так, что Чимин ощущает вкус крови, голову чужую поворачивает удобнее, за волосы тянет не сильно и нежно, отчего заколки осыпаются на пол с громким звуком. Юнги дергается, отрываясь от альфьего рта, и Чимину вдруг пусто становится. Слюна блестит на губах и подбородке Юнги, Чимин слизывает ее, прокатывает приторность на языке, наслаждаясь вкусом. Омега вздыхает рвано, а в комнату врывается ветер, охлаждая воздух и распаляется от нахлынувшего волной, смывающей все на своем пути, возбуждения, узлом завязывающегося внизу живота. Альфа от ветра ежится, вдыхает посвежевший воздух и мысленно жалеет, что ветер уносит с собой густой омежий запах. Чимин не находит лучшего решения, чем на постель упасть, мягкость подушек и одеяла ощутить. Простыни белые, чистые, пахнут мылом, но кожа бедер омеги кажется альфе еще более светлой, нетронутой синяками и метками. Он впивается пальцами в мягкую плоть, и Юнги скулит тихонько, на альфу не смотрит, пока тот любуется изгибами шеи и ключиц, тонкими и нежными. Чимин трогает все, до чего может дотянуться. Ведет руками по дрожащим бедрам, наслаждаясь теплеющей теперь, розовеющей кожей, губами исследует грудь вздымающуюся, оставляет мокрые следы и короткие укусы, притягивая омегу к себе, и тот на его грудь опадает, дыша громко. Альфа пальцы целует, и они согреваются дыханием влажным, подрагивают, а сам Юнги только смотрит, носом утыкается в сильное плечо. Чимину мало. Неожиданно, почти болезненно мало. Возвышаться над Юнги приятно. Он открытый и искренний, его глаза красиво блестят, а на ресницах новые слезы собираются, грозясь пролиться. Пот медленно скользит по виску, а волосы липнут ко лбу, выбиваясь из прически, путаясь в жемчужных заколках и шпильках. Чимину нравится смотреть, сильно нравится, альфа глаз оторвать не может, но еще больше ему нравится трогать. Пальцами ласкать впадину пупка нравится и хищно наблюдать, как омега ноги сводит, ласкать ладонью налитый кровью маленький член, пока собственный в штанах узких почти болезненно стоит и пачкает смазкой ткань. Юнги тоже течет, его ягодицы и бедра мокнут, а Чимин едва удерживается, чтобы не слизать теплую влагу, иначе он опьянеет окончательно и бесповоротно. — Поразительный. — Ты хотел сказать, неумелый? — тихо выдыхает Юнги, поднимая голову с подушки, ткань на которой уже помятая и чуть влажная от пота. Омега вдруг превращается в податливый теплый воск, расплываясь на постели и подставляя тело касаниям, коих все больше становится с каждой долгой секундой. — Нет, превосходный. Голос Чимина ломается и сипит, грубея от возбуждения. Ноги Юнги разъезжаются, а альфа не дает Юнги свести их обратно, носом упирается в ягодицу, туда, где запах концентрируется сильнее всего, собираясь в капли чистого афродизиака, конденсируясь на румяной мокрой коже. Чимин надышаться не может, пока тонкие пальцы его за волосы не оттягивают, не дают добраться до влажного входа. — Подожди, я… — Белая кожа Юнги окрашена, а взгляд масляный, мутный, на альфе сконцентрироваться не может. Чимин вглядывается в черные зрачки, что поглотили собой мед светлой радужки, понимая, что в омут его затягивает с головой. Красота омеги поразительная и пугающая, нереальная. Чимину, кажется, чудится безмерно явственно, что перед ним лежит, сводя тонкие ноги в коленях, чертово сокровище, самое настоящее, спрятанное до этого где-то далеко за плотными тканями одежды во множество слоев. А сейчас оно оживает перед ним, серебро становится кожей, золото заполняет глаза, а драгоценные камни наливают светом полные, недовольно поджатые губы и щеки, румянцем полные. Стопами маленькими и все еще холодными Юнги упирается в плечи альфы, отталкивая немного, чуть дальше, чтобы дышать чуть легче было. А Чимину кислород не нужен сейчас, в нем смысла нет: куда приятнее наполнять соленым и сладким запахом омеги. Чимина ноги Юнги привлекают, так близко к лицу находятся, и он, держа за хрупкую щиколотку, касается губами круглых прохладных пальцев, слыша в ответ тихий, надломленный скулеж. Омега раскрывает рот, пытаясь поймать немного кислорода, но его в комнате нет, он весь выжжен жаром возбуждения, скользящим между телами. Лицо Юнги искажается, с губ срывается первый стон, служащий для Чимина прекраснейшей музыкой, а пальцы сгребают простыни, мнут их и комкают. Язык Чимина скользит по розовой пятке, жар рта захватывает пальцы, а Юнги стонет громче, лаская слух альфы. Слюна течет по подбородку, стекает крупными каплями на шею. Альфа жалеет, что не разделся, что не может ощутить обнаженной кожей Юнги, но омега, трясущийся от удовольствия, когда губы альфы проходятся по выпирающей косточке, прогоняет все временное недовольство. — Прости, что я… — выдыхает Юнги, запинаясь, — прости, что я ничего не могу. Чимин смотрит на него долго, продолжая ртом играться со ступней и заставлять Юнги закатывать глаза. — Эта ночь для тебя. Потом. И когда Чимин выдыхает это с трудом, скользя языком по маленькому поджатому мизинцу, Юнги коротко дергается, а его бедра сводятся вместе. Через жалкую долю секунды альфа видит, как на грудь падают густые белесые капли семени, а омега закусывает губу, почти разрывая тонкую кожу острыми зубами. Чимину хочется покрыть поцелуями все розовое, усеянное бисеринами пота лицо. Он так и делает, выпускает пальцы изо рта и лица губами касается, целует глаза прикрытые, губы и краснеющий кончик носа. Юнги даже хихикает, заставляет замереть. Смех омеги тоже красивый, как и все в нем, звонкий и чистый, как горный ручей или пение птиц, прилетающих по весне. Его бы альфа слушал и слушал, да болезненное возбуждение не отпускает, заполняет разум и пьянит. Вино выветривается, но сладкий запах омеги возвращает хмель в кровь. — Идеальный. Такой чертовски идеальный, — Чимин шепчет, как в бреду, приближаясь к самому сладкому и волшебному. Пальцы в омегу входят легко. Он возбужден и расслаблен достаточно, чтобы только коротко вскрикнуть и вцепиться в запястье альфы ногтями. Чимин изменениям в лице Юнги очень рад: тот брови заламывает и нос чуть морщит, но не от боли, а от стонов, сдерживаемых во рту. Скоро они расцветут на омежьих губах прекрасными цветами. Юнги внутри горячий и тугой, Чимин едва глаза не закатывает, представляя жар тонкого тела вокруг собственной плоти. Омега бедрами подмахивает, стонет ломко, язык высовывая, собирая с губ влагу слюны, на локтях приподнимаясь, а альфа смотрит, как от трения о жесткие выстиранные и накрахмаленные простыни краснеют ягодицы, и кожа от движений покрывается испариной. Первая брачная ночь подразумевает боль, кровь и немного криков. Подразумевает испачканные алым простыни, вынесенные утром родителям альфой в доказательство. Подразумевает, что Юнги хорошо сейчас не должно быть, а Чимину о его чувствах думать не стоит, а просто бездушно войти нужно, не растягивая, не готовя тонкое тело, и получить разрядку. А Чимин, медля, облизывая пальцы от сладкой густой смазки, спрашивает: — Можно? И ждет, пока омега не кивнет, чтобы только потом заполнить его, испуская гортанное, грубое рычание, такое, какое в глотке сдержать невозможно. Юнги брови заламывает, снова скулит звонко, распахивая алые от поцелуев губы. Чимин утыкается лбом в его костлявое плечо, кусает тонкую кожу, пока на ней багровеющие следы не остаются, что облюбованы потом жарким ртом будут. Красивая картина. Юнги красивый. Чимин слезы, срывающиеся с ресниц, губами ловит, и они кажутся ему сладкими, безумно сладкими, их вкус на языке терпкостью разливается, скользит в саднящее, сорванное шумным дыханием горло. Звуки смешиваются, образуют какофонию страсти и жара, а кровать натужно скрипит, встречаясь со стеной, стесывая светлую краску, а Юнги ногтями кожу сдирает с шеи альфы, пальцами почти больно в нее впиваясь. Чимину много не нужно: Юнги внутри горячий и узкий слишком, близость у альфы с омегой первая, боязливая и неловкая. Он движется размашисто, одежда, так и не снятая с сильного тела, гремит и звякает ремнями, а в ушах Юнги от толчков звенят сережки. Они жмутся друг к другу, потные, мокрые и горячие, пока омегу снова судорога не сковывает, и он не выдыхает тихое, задушенное: — Ах, — кончая второй раз за вечер, перетекший в ночь. Чимин долго не держится, кровать скрипит всего пару раз, и он из омеги выходит, заливая семенем бедра и впалый живот. Не до сцепки сейчас, только поцелуи и сплетенные пальцы нужны. Чимин дышит тяжело, заливая простыни семенем, а Юнги смотрит на него с легкой, усталой улыбкой, больше отраженной в глазах, чем на губах. Он взглядом одним просит тепла: лишенная его влажная кожа покрывается мурашками, а зубы мелко стучат. Чимин касается губами чужих, искусанных, и падает рядом, обхватывая омегу руками сильно, почти до хруста тонких костей, а потом, спустя мгновения жалкие, проваливается в сон, слыша тихую мелодию, которую омега, едва шевеля языком, напевает себе под нос. Чимину кажется, что он влюблен.

***

Юнги больше не скрывает лицо, свободно выходит на улицу, обращается к прохожим, хоть и часто получает в ответ мерзости различные. Они смотрят на него с ненавистью, примешивая к одному чувству второе – жалость, пока не видят за его спиной вечно следующую за омегой фигуру Чимина, что рычит тихо на каждого. — Околдовал, — слышит альфа однажды шепот, но только сильнее пальцы Юнги сжимает, чтобы потом пальцы тонкие нежно поцеловать. Даже если он околдован, даже если все, что происходит внутри него, если пожар в сердце — выдумка и иллюзия, то Чимин согласен всю жизнь пить волшебные зелья, чтобы она не растворялась подобно снам.