Проклят

Деку пил кофе на кухне, когда в проёме показался Кацуки. Он был в одних лишь спальных мягких шортах, даже без тапок, потому его ноги слышно шлёпали по светлому кафелю. Деку приветственно кивнул ему, но реакции не последовало. Последнее время между ними происходило что-то странное. Кацуки словно не хотел разговаривать с Деку, не замечал, не уделял внимания. Он словно специально оставлял его одного, уходя из дома, даже не сообщая, куда. Не было похоже, чтобы он ходил на работу: Деку как-то раз проследил за ним. Кацуки просто гулял в наушниках, бесцельно слоняясь на улицам, словно призрак, поднимал голову и заглядывал в тёмные окна многоэтажек или просто смотрел куда-то в небесную высь. Его чёрная плотная джинсовка тогда показалась совершенно неподходящей для солнечной погоды. Она словно поглощала всё первое тепло, что начинало дарить солнце этим ранним летом, и не позволяла согреть Кацуки. Деку пробирало до костей от этой ассоциации, но забыть её было невероятно трудно. Кажется, на лице его очень давно не было улыбки. Не было даже хмурости, не было злобы и раздражения. Кацуки ходил, покачиваясь, не слышал, что ему говорят, зависал на банальных задачах. Ему не поддавалось ничего из того, что раньше он делал безукоризненно. Это замечал не только Деку, но и Очако, заходившая в гости. Она пыталась ободрить его, но и у неё сказать нужного слова не получилось. Казалось, что Кацуки просто не мог больше контактировать с людьми, — словно тонул в водной толще и не пытался с этим ничего сделать. Не искал помощи, просто выпускал воздух из лёгких, позволяя себе уйти. Деку никогда не видел его таким разбитым, таким безликим, его как никогда угнетало собственное бессилие. Он ничем не мог помочь Кацуки, он даже не мог разговорить его, не мог коснуться, не знал, как ему вернуть их доверие и взаимопонимание на былой уровень. — Каччан? Ну же, скажи что-нибудь. В ответ лишь молчание. Тёплый аромат кофе показался Деку чрезмерно насыщенным. Кацуки взял кружку, встал в проёме и обернулся. Деку поймал его взгляд, — глаза были тусклыми и печальными, совершенно безжизненными. Вокруг алых глаз темнели мрачные ореолы от недосыпа, и Деку протяжно выдохнул, чувствуя тревогу. Ему было так больно смотреть. Кацуки ушёл, так ничего и не сказав. *** Деку не помнил, чтобы эта комната запиралась. Точнее, она запиралась изнутри, а не снаружи. В ней Деку жил до того момента, пока они с Кацуки не вступили в отношения и не перестали быть друг для друга просто соседями. Массивный замок с внешней стороны говорил о том, что здесь пытались что-то спрятать. Или пытались никому не показать то, что было внутри. Деку ощутил спонтанное чувство огорчения, — да, его прежняя комната была очень похожа на свалку, но не до такой степени. Ему захотелось разобраться с этим, но Кацуки не стал даже отвечать ему. Между ними не устанавливался прежний контакт. Сейчас Кацуки спал. Деку решил, что ключ от замка должен быть где-то в его вещах. Должно быть, в его тумбочке, которая была прямо с его стороны кровати. Потребовалась вся геройская сноровка, чтобы прокрасться, бесшумно открыть ящик и перебрать там вещи. Он нашёл ключик, который был похож на те, которыми открывают такие замки, и взял его с собой. Больше ничего интересного там не попалось, кроме объемного конверта, забитого фотографиями. Деку даже не знал, что Кацуки хранит их прямо рядом с собой. Это заставило его улыбнуться и перевести взгляд на спящего Кацуки. Он спал так мирно и спокойно, что Деку хотелось только поцеловать его, но это могло мгновенно заставить пропасть эту лёгкость и непринужденность в его позе и выражении лица. Кацуки свернулся, подтянул ноги к груди и голову держал на ладонях, — раньше он никогда так не спал. В его позе всегда была свобода, он спал поперёк кровати, отбирал себе одеяло, не давал Деку покоя по ночам, пинаясь ногами из-за нехватки места. А сегодня он лежал на самом краю, подмявшись под себя, и даже не двигался. Казалось, он хладел с каждым днём, несмотря на то, что продолжал жить. Чёрный цвет в его одежде теперь казался мрачным и тоскливым. Всё в этом доме стало таким холодным и отталкивающим, как только Кацуки потерял былую волю к жизни. Что же послужило этому? Есть ли ответ в той комнате, что теперь заперта? Хотелось бы. Деку тихо вышел из комнаты и вернулся к двери с замком. Ключ подошёл, замок был снят, и дверь неохотно открылась с тревожным, сухим скрипом. Повеяло пыльной одеждой и какой-то затхлостью. Не надо было, наверное, забрасывать эту комнату. Можно было сделать здесь гостиную, например. Похоже, Кацуки устроил тут какую-то свалку. Похуже, чем тут было раньше. Это заставило Деку хмыкнуть. После включения света он понял, что, на самом деле, здесь свалены его вещи. Даже те, что у него на данный момент в обиходе. Это показалось Деку невероятно грубым. Почему Кацуки позволил себе это? Почему не спросил разрешения? Видеть свои вещи в пыли, неаккуратно брошенными, как груду какого-то мусора, было крайне неприятно, и Деку стал разбирать их, сгребая и сбрасывая на пол со стола и кровати, куда они были небрежно свалены. В этой комнате не осталось толком ничего, что могло бы напоминать о том, что здесь жил Деку. Голые белые стены были местами подраные и грязные от того, что с них сняли все яркие плакаты, под потолком висели пыльные паутинки. Кажется, что прошло уже очень много времени, но на самом деле всего лишь пара лет, как он съехал отсюда. Впрочем, это не помешало Деку найти один забытый плакат со Всемогущим. Деку улыбнулся, заметив его и раскрыв. На сгибах уже потерлась краска и от былого величия в нём почти ничего не осталось. Приятная ностальгия трепетно тронула душу. Кажется, здесь лежало что-то ещё. Деку потянул уголок какой-то бумажки и вытянул еще один плакат. А за ним ещё один. И ещё. Здесь были все его плакаты. Они лежали в куче одежды как пачка мятой макулатуры. Деку обомлел, смотря на них. Он был уверен, что развешивал их в спальне, и Кацуки тогда же ругался на то, что это бредовая идея, ведь они не сочетаются с дизайном комнаты. Это было совсем недавно! Неужели Кацуки всё-таки снял их и даже не сказал ни слова? А почему Деку сам этого не заметил? Он мог объяснить себе это тем, что переживание и тревоги сделали его слепым к таким мелочам, но почему об этом ни словом не обмолвился сам Кацуки, было неизвестно. Он собрал все плакаты в стопку и отложил в сторону. Это были далеко не все его постеры, поэтому стоило открыть ящики в столе или заглянуть на полку над кроватью. Он подошел к столу, но ничего, кроме каких-то старых газет и листовок, не нашёл там. Вдруг его взгляд привлёк один из заголовков: «Уход величайшего героя оказался неожиданным». И Деку знал, к чему была эта новость: кончина Всемогущего стала потрясением для всех. Потому эта газета здесь и лежит, — как дальнее напоминание о чем-то очень страшном, но, увы, уже произошедшем. Деку положил руку на страницу с текстом о Всемогущем и позволил себе минуту скорби. Отложив от себя этот выпуск, Деку стал просматривать другие газеты и журналы, подумав, что в них могли быть уложены плакаты. Многие заголовки цепляли его взгляд и заинтересовывали, пускай эта информация уже никоим образом не была актуальна. «Кинематограф ищет интересные внешности», «Как скоро причуды изживут себя», «Герои за работой» и другие, Деку пробегал их глазами вплоть до того, пока не увидел смятый, словно подпаленный кусок газеты. Он почему-то вспомнил, что обычно газеты в руках Кацуки самовозгорались из-за того, что в них про него писали какую-нибудь чушь. Воспоминание показалось забавным, потому Деку повертел газету в руках прежде, чем заострить внимание на тексте. Он всмотрелся, замер, прочитал вслух заголовок «Прощание с Деку» и выронил газету из рук. Это была колонка-некролог. «Невозможно», подумал Деку. Его прошибло холодом с головы до ног. Он осмотрел себя, запаниковал, щипнул за кожу на предплечье, растерялся от вызванной им боли, сглотнул вязкую слюну и уставился себе под ноги. На газету со зловещей, пугающей до помутнения новостью. Некролог при жизни? Кто-то что-то перепутал? Он же живёт настоящую жизнь… Он помнит её, он помнит сегодняшний день, и последнее время с ним не случалось ничего страшного. Ничего опасного. Он спит, ест, общается с людьми, хотя не чувствует особых усталости, голода или нужды в беседе. Он чувствует боль, только что чувствовал. Не может быть, чтобы это было правдой. Деку стал думать об этом, стараясь не зацикливаться на названии. Что может подтвердить его существование? Кто последний раз разговаривал с ним? Мысли заводили его в тупик. Холодный пот от ужаса облепил всё его тело. С ним давно никто не говорил, куда бы он ни приходил. Никто не отвечал, чтобы он ни спрашивал. Никто не реагировал на его присутствие и отсутствие. Никто не замечал его прикосновений и оказанного внимания. Деку не хотел верить в то, что пришло ему в голову, он схватился за волосы в панике, чувствуя, что потеряет сознание через мгновение. «Я умер», вдруг ясно прозвучало в его голове. Он осмотрел себя, совершенно не понимая, почему это пронеслось в его мозгу. Ведь он живой. Он живой?.. Ведь невозможно, чтобы существовали призраки, поэтому он не может быть им. Он настоящий, живой человек! Это всё какое-то ужасное совпадение. Или кошмар, надо просто проснуться. Деку поднял газету и перечитал заголовок вновь, уставился невидящим взглядом в подпись «некролог». И вновь замер в ступоре, не понимая, что ему делать с этой информацией. — Ты снова здесь. Деку испугался и обернулся, — голос Кацуки был таким холодным, таким неприветливым и расстроенным, что подкосились ноги. Всё внутри сдавило, всё его тело сковала невероятная тяжесть, словно цепями окутав его до обездвиживания. — Каччан, объясни мне… Кацуки выключил свет. Сунув одну руку в карман, он направил открытую ладонь другой во тьму заваленной комнаты, где стоял Деку, и сказал: — Прочь. Иди прочь. Тебя больше нет среди живых, — Сердце Деку отбивало последние удары между его слов. — Я тебя не вижу! Иди прочь! Почему-то не было ощущения, что это ложь. Деку выдохнул, чувствуя, как с его плеч падает груз непонимания и незнания, его плечи дрогнули. Он поднял подбородок и закрыл глаза. Кацуки хотелось верить на несознательном уровне. Все мысли, все процессы в его ложном, призрачном теле остановились, и он растворился призрачной дымкой в темноте, бессильный противиться происходящему. — Когда же ты примешь это? Когда ты перестанешь приходить ко мне? Когда же я стану свободен? — Кацуки вошёл внутрь, положил все вещи на свои места и забрал упавший на пол ключик от замка. — Ты так сильно не хочешь принимать свою смерть, что возвращаешься сюда раз за разом. Открываешь дверь в эту комнату. Находишь о себе тяжелую правду. Я просто вынужден выгонять тебя отсюда. Кацуки взялся за голову. Это всё было похоже на сумасшествие. Может быть, он давно сошел с ума и не может успокоиться? Может, это всё его долгий, нескончаемый кошмар в аду за всё, что он делал в течение своей жизни? С кем он сейчас разговаривает? Этот человек умер. Погиб при ужасных обстоятельствах несколько месяцев назад. До кого он пытается докричаться? Перед кем ему так хочется извиняться всю жизнь? — Я могу многое себе объяснить. Всё поддается какому-либо рациональному объяснению. Но эта дверь открывается каждые пару недель сама собой. Это явно не случайность. Я закрыл её на замок. Но ты стал находить ключ, — на мгновение в его губах мелькнуло подобие улыбки. — Хм-м, мне ничего от тебя не спрятать. Он попробовал найти в этом хоть что-то позитивное, но всё-таки вновь вернулся к тому, что говорит с покойником. В комнате, которую превратил в кладбище для себя и своих чувств. — Ты всегда был упрямым. И со своим упрямством дошёл до гробовой доски. И даже после смерти… ты как баран не хочешь принять этого. А я… я так больше не могу. Кацуки перешёл на шёпот. У него не было сил разговаривать вслух. Он чувствовал в себе кровоточащую, зияющую холодной чернотой дыру, что обещала скоро убить его. Собственная кровь больше не грела его. — Я никогда в жизни не верил в это. В жизнь после смерти, в призраков. Но ты даже теперь… не можешь меня оставить, — Кацуки опустил голову и сжал кулак. В нём кипели все чувства, все эмоции, и он не представлял, как выпустить их. Ни один крик, ни одна истерика, ни один искренний вопль не могли описать тяжесть его состояния. Если бы его чувства были тротилом, они бы разорвали не планету, а всю Вселенную напрочь. И Кацуки бы никогда не постыдился этой силы. Он был уверен, что никогда не сможет так сильно любить и чувствовать боль от этого. Он физически чувствовал, как скорбь раздирала его на куски и не пытался противиться. Возможно, он ожидал от неё окончания своих страданий. — Ещё при твоей жизни я не знал дня, что провёл бы без тебя. Ты всегда был рядом. А когда не мог, я приходил к тебе сам. Я не выдерживал разлуки. И сегодня я просто не могу начать всё заново. А ты продолжаешь возвращаться ко мне. Если бы ты был только в памяти, мне было бы проще. Ничто не казалось теперь странным. Говорить с самим собой для Кацуки стало обыденной вещью. Особенно после того, как к нему являлся Деку. Кацуки не верил в то, что это могло происходить само по себе. Может быть, он уговаривал самого себя поверить в то, что это был Деку. Он не знал, в чём была правда. — Ты будто бы чувствуешь, что мне плохо. И возвращаешься. Вновь и вновь. Как было всегда. А мне теперь только хуже. Я не могу жить так. А ты не слышишь. Кацуки встал у двери. Его сутулый, уставший силуэт подчеркивался неровным светом из коридора. — Я знаю, ты не оставишь меня. Я будто бы тобой проклят. И не знаю, радоваться ли мне этой силе твоих чувств или страдать из-за неё. Я не знаю, что делать. Кацуки сдавленно вздохнул и переборол боль в носоглотке. — Е-если бы только хоть кто-нибудь знал. Возможно, во всём этом был какой-то смысл. Возможно, Деку возвращался потому, что его тянуло чувство скорби и утраты, присутствующее в этом доме ежесекундно. Возможно, Кацуки просто нужно найти успокоение хотя бы в том, что раз в пару недель к нему заглядывает призрак любимого человека, хотя на самом деле он тут ни при чем. Он сам не представлял себе, во что ему верить. Кацуки чувствовал лишь, что всё-таки это было не просто так. Он вспомнил то чувство, что утром заставило его встать на кухне и оглянуться. Кацуки точно видел его, пускай его зрение не наблюдало ничего, кроме кружки и пустого стула. Эта внешняя пустота казалась такой полной на уровне чего-то нематериального, что Кацуки так и не нашелся, что ей сказать. Стало страшно, что ответят. Хотелось посмеяться над самим собой за такую наивность, но сил на это не хватало. Свет убежал вслед за закрывающейся дверью и комната погрузилась в темноту.