Terra incognita

– Не повезло ей, – смеялись дамы в шикарных бархатных нарядах разных цветов и кроя. За окном шёл снег. А в розово-позолоченной зале трещали камин, вина игристые и леди. – Она едет к дикарям. – Вот почему, нужно было усердней выбирать мужа. – Не стоит так говорить, – осудила самая лицемерная из дряней. – Как бы то ни было, её муж разбогатеет на дикарях. Новый свет слишком сложен в освоении. – Да, там и место дикарям да преступникам… Ни балов, ни органа, ни вин игристых, только палящее солнце и голые папуасы, что будут заглядывать в рот и ждать милости. Они же тупы. Я слышала, у них мозг с горошину. Даже у курицы он больше, – и дамы рассмеялись. Молодая дама, образ которой завершали тёмно-красные бусы, выбранные под цвет волос, в скромном платье смотрела в окно и запоминала город, где снег бывал каждый год. Каждый год устраивались праздники, приёмы. Каждый год во времена морозов и снежных игр её печаль к миру проходила, на сердце становилось чище и спокойней. Однако скоро всё это прекратится. Снег будет представляться лишь из книг, если, конечно, супруг согласится взять их в багаж. Молодая леди вздохнула и опустила голову. По щеке невольно потекла слеза. Мама ей говорила: «Любовь не обязательно, всё от твоих дурных книжек. Будь счастлива, что у тебя всегда будут деньги на хороший кусок мяса и на мыло, а руки не будут нуждаться в уходе, как у прачек». Тогда она собирала её замуж. Следила, чтобы манекенщик правильно уложил волосы её дочери. С такой установкой на брак дочь и пошла под венец. К молодому, довольно симпатичному человеку с резкими чертами лицами, огромными щеками, мелкими глазами, как бусинки, и очень мощным голосом. Как начинал говорить, так все… все начинали шептать: «Он бы был лучшим проповедником», который во время тайной беседы лёгким движением носка его ботинок отодвигает нижние юбки девиц, а через минуту вызывает сладострастный стон. Жаль, его жене не довелось сладострастно стонать. Наоборот, она почти всегда терпела и боль, и унижение, и слёзы, застревающие в горле. Сжимала зубы, чтобы случайно ни откусить что-нибудь от мужа. Её красота – вот, что было нужно богатому молодому человеку, со связями, амбициями и огнестрелом. Также ему нужна была покорность, чем обладала и его матушка, покинувшая этот свет, когда ему исполнилось тринадцать. Сказали, умерла в чахотке, но все знали, что от мышьяка. Этот симпатичный господин, ценитель красивых молчаливых людей, – муж покорной жены являлся также сыном своего отца, а потому проворство, деловитость и чувство наживы в нём также присутствовали. Взяв в жёны небогатую, но смиренную девицу, став её благодетелем и её семьи, разросшейся и разорившейся до невообразимых размеров, он лишь выиграл. А когда настала эпоха перемер, а мореплаватели сказали, что через океан их страну ждут бесконечные залежи золота и драгоценных камней, то один из первых подал королю предложение: «Постройте на деньги моего отца кораблей и побольше; я найду нам новых рабов, благо долго искать не предстало; так мы получим и рабочую силу, и возможность разработать землю в новому свете». Жену этот человек взял с собой. Если умрёт – он не переживал об этом, дама была живучая, а если всё же отойдёт в мир иной, так можно сыграть роль вдовца и получить от дам других больше благосклонности. Покорная жена должна была сопровождать его в поездке, обустраивать временное жилище, ублажать в дурные дни, скрашивать мир, где властвовали мужчины с ружьями на перевес. И книги, которым зачитывалась жена, он согласился взять: «Я не хочу быть мерзавцем, да и скучающая женщина – это ещё большая морока, чем вес какого-то сундука». Но когда они прибыли в жаркие страны, где жили дикари, то мужчина разочаровался в своём решении. Жена оказалась слишком сердобольная, а темнокожих дикарей считала за полноценных людей. Она отворачивалась, когда видела, как их сгоняли здоровыми, печальными и покорёнными на корабли и увозили голодных, голодных, опаянных алкоголем. А если видела женщин и детей, то сходила с ума и заболевала. Она молчала, когда в жилище входил муж. Не роняла и словечка, молча ставила еду и уходила в свою комнату – перечитывать истории про благородных и честных людей, читать стихи и замаливать грехи за мужа и чудовищ в человеческом обличье. Это раздражало. Раздражение перерастало в неприязнь, неприязнь – в ненависть, ненависть – в насилие. А она всё молчала, даже слезами его не одаривала. Была гордой, чистой и верной своим идеалам. Рыжие локоны жены до сих прельщали, но её взгляд, полный ненависти и негодования… даже нетерпения. Он преследовал эксплуататора сначала на супружеском ложе, затем в отражении зеркала, после с ветром, в дожде, в воде, в отражении на лицах соплеменников и рабов. В один из дней он взял жену на охоту. Она безвольно держала поводья лошади и ехала за мужчиной. За спиной у неё было ружьё – опасное занятие. Но из этой борьбы характеров должен был выйти всего один победитель. Что могла сделать хрупкая, полностью зависящая от воли баба? Ничего. Муж самодовольно усмехался, подгоняя кобылу. И когда заметил в траве, вместе с друзьями, отдыхающего вальяжного льва, то ухмыльнулся. И наставил на него ружьё. Кто-то крикнул господину. Господин помотал головой, получше прицелился и хотел уже сразить заметившего людей льва, как чья-то пуля задела его руки, из-за чего его ружьё выпало, а конь под ним недовольно заржал. Мужчина посмотрел на свою жену злыми глазами. Из дула её ружья валил серый дым. – Ты! – прогремел господин. – Мерзкая тварь! Убить меня захотела? – дрожали руки мужчины. Она дрожала сама. Болезненный, истощённый крик рвался из её слабой греховной груди: «Ab aqua silente cave»(2). Охотники зароптали и потребовали расправы над дурной женой. И муж хотел это сделать, живьём содрать шкуру с бабы, но его намерения прервали. Все забыли и о бабе, и о льве, и об охоте. Десяток охотников поскакали в сторону порта. Порт горел. Дым ещё не дошёл до них, быстрее оказались люди. – Бог, ты же есть, меня не покинул, есть ли прощение греху моему? – простонала молодая всадница и бросила в траву ружьё, забыв о льве тоже, а тот уже добирался к источнику шума. Не успела она вскрикнуть, как на всадницу бросился лев, а от льва бросилась вскачь лошадь. Женщина еле удержалась. Она плакала, она просила унести лошадь от зверя, ею спасённого, но глубоко в душе хотела быть разорванной царём зверей, чтобы больше никогда не страдать. Недалеко убежала лошадь. Лев повалил кобылу. Дама чудом не оказалась придавлена тяжеленной тушей. Она покатилась по траве, как будто с горы и врезалась в камень. Со лба размазалась кровь. Все руки и ноги были в ссадинах, а перед глазами в дневное время мерцали звёзды. Совсем недалеко лев терзал подыхающую лошадь. «Ты не мой соперник», рычал лев на своём языке, а потому не реагировал на трепыхающуюся в боли женщину. В звере, в царе животных было намного больше благородства, чем в душах людей, не садящихся за обед без молитвы. Голодный зверь насытился кобылой, обезвредил свою территорию и оставил догнивать остатки. Женщина не шевелилась. Даже не слышала ничего. Она до сих пор не могла представить этот день. Она молчала до заката, а когда над жаркой саванной начинала пылать луна, то очнулась, встала и застонала от ужаса: не могла она вернуться к мужу, она была среди дикого зверья, злобных птиц, вне координат. А по воздуху шли ароматы горящих деревяшек. Молодая дама побрела по саванне, в сторону океана, чтобы утопиться. Она шла, шла и упала в бессилии, когда заметила впереди людей, выходящих из леска. Те, увидав впереди шатающуюся, задыхающуюся тень в виде женщины, пригнулись, замахнулись камнями, копьями и были броситься, забить и дальше побежать. Одного – самого смелого – послали к упавшему человеку, тот подскочил, потыкал палкой и побежал к новому вождю: – Белолицый. Женщина. Убить? Убить?! – Это ловушка. Они хитрые твари, – тут же зашептали люди. – Убить? Убить! – Они горят, – осудил их вождь. – Возьмите её в плен. Нужно спешить! И вереница полуголых, раскрашенных кровью и натуральными пигментами, подхватив ещё одного человека, устремилась по саванне. За ними не бежали – справлялись с пожаром. Заметались следы, уходили в три рукава и через десяток километров встречались вновь. Пришлось поумнеть. За последний месяц они потеряли сотню крепкого сложения мужчин, настоящих воинов. Многие селения опустели. Те, кто раньше воевал друг с другом, под общей бедой соединились и пошли с войной в порт: сначала следить, усмирять страх перед огненными скорпионами, выделывать многочисленные факелы и луки. И как только они заметили, как старейшина белолицых отправился на охоту, то было решено – выступать. Люди с красками на лицах пожгли всех и всё. Набросились на устрашённых белолицых, накололи их, снесли ограждения. Тот, кто был в клетках был или спасён, или с геройством умер. Амбары, где были ящики с огненными змиями и его языками, подчистили, утопили, бросили в огонь. Пришлось поумнеть и стать злей. Всё потащили, растащили – самое ценное попрятали на тележках в ближайшие леса. Коней распустили. А на ладьях добрались до прибывшего недавно корабля и предали огню. От внезапной атаки белолицые застопорились, положились от дыма, в огне, застыли с копьями в груди. Многих одолела смерть. И когда вернулся старейшина, его уже ждал пылающий порт, оставленный дикарями – те уже отправились в леса – опустевший. Старейшина перекрестился и приказал тушить, сбивать огонь. На беглецов-поджигателей их не хватило. *** Солнце, мирное, щадящее, поднималось от земли. Женщины и мужчины сидели на камнях, на ящиках отдыхали, дремали. Постовые стояли через каждые пятьдесят метров и следили, чтоб нигде не поднималась пыль и не дрожал воздух. – Вождь, – подошёл к человеку самый старый из мужчин. – Что нам делать дальше? Мы оторвались, но это так мало… Они выследит и убьют нас. – Мы пойдём дальше, в глубины континента, – высокая, поджарая женщина ответила ему. Её высокий лоб говорил о мудрых и занебесных мыслях. – Мы не можем рисковать. – А скот, а наши жилища? Мы не можем прожить всю жизнь, скитаясь, ходя под солнцем. – И не будем. Нас должны ждать, – вождь отвернулся от сутулого старика и пошёл к захваченному человеку, который не желал и не мог проснуться. Он был красив, необычен. Был женщиной. И хоть тело было покрыто ссадинами, а кровь с лица выгорала на солнце, сворачивалась и как скорлупа сходила, вождь залюбовался им. Оно ещё с выслеживания белолицых эксплуататоров ему понравилось – в нём была видна доброта и сочувствие; в нём не имелось раздражения и пренебрежения, которыми обдавали лица пришлых из моря. Ладонь вождя дотянулась на лица рыжей женщины, приподняла его за подбородок. Вождь заулыбался, что не скрылось от соплеменников. – Она может быть опасна. – Она? – усмехнулся предводитель бредущих по саванне. – Опасны те люди, а она – такая же жертва. Но, коль вы боитесь её, держите связанной, пока мы не дойдём до стоянки и ни найдём новый дом. *** Куда идти? Некуда. Вернётся к своим – убьют, как предателя, диверсанта, если сможет до них добраться. Все книги, которые она прочла, не научили её ориентироваться по звёздам, светилам и ветрам – редкие кустарники, песчаные берега, острые пики, пронзающие животных, чтобы наесться их мясом и выпить их кровь. Все книги, которые она доучила, сидя в тёмных и жарких помещениях, слыша жалобный скулёж рабов, не научили говорить на языке истинных жителей этих необжитых земель. Зачем плыть за океан, искать призрачные золотые залежи, если и здесь земля была богата? Проще? «По крайне мере они не увидят то, что с ними сделаем мы, интеллигентные, образованные, развитые люди, прикрывающие свои тела тряпками из хлопка и других материй, возимых отсюда, с этого материка на другой», усмехалась про себя пленница и добровольно шла за образовавшимся племенем: «Но скоро мои одежды изорвутся, я тоже предстану нагой, слабой и также зависимой, как они там. Боже, да сохрани душу человеческую, наведи порядок в этом мире, мы совсем заблудшие дети твои». День идти. Второй. Бояться, что их догонят и перебьют. Под палящим далёким солнцем. Она шла за людьми, перевязанная в кистях рук, шипела, когда наступала на обжигающую почву, отворачивалась, когда какой-то мальчишка или нахальный мужчина обходил её, поджимал и заглядывал в её глаза. Могли и за огненные волосы схватить. И лишь одного человека во всём мире она не боялась. Ту, что не пыталась с ней заговорить, посмеяться над положением белого куска бесполезной кожи. Она была сильней мужчин, рельефней и волевой. Она могла зажать в руках своих дикого животного и удушить, с мужчиной в схватку вступить и вырвать глаза ему – она ничего не боялась, была мудра, справедлива и жестока. Огонь в порту закалил её: он оставил несколько гордых следов на её плечах и бёдрах – кожа закоптилась, покрылась ожоговой плёнкой. И мысли этой женщины были забиты не белой рабыней, даже не преследованием белолицых. Она могла взмахнуть рукой, прервать ход криком грозным, приложить ухо к земле и услышать нечто такое, что направляло её. По звёздам, заученным с младенчества, она приводила людей к оазисам и рекам, обходила водопои диких зверей. Солнце любило эту женщину-воина, оно целовало её и обрамляло. Пленница видела красоту в больших чёрных зрачках, видела мощь в больших разработанных руках, труд в мозолях на пальцах и женственность в длинных многочисленных косичках, заплетённых по-особому. И когда пленница уставала идти, когда глаза слезились от солнца или внезапно поднявшегося ветра, она смотрела на вождя, проникалась к нему и заставляла делать шаги, лишь бы не потерять из виду его. Третий день. Четвёртый. Пятый. Люди требовали дома. Между идущими возникали волнения. Некоторые могли подлететь к вождю и оказаться избитыми за нетерпение. – Скоро, – говорил вождь. – Я чувствую их. Они близко. – Близко? Сколько мы прошли? За нами не пришли, нас не догнали. – Это тебе кажется, что мы далеко от варваров. Но разве они остановятся? Ты видел их дома, их огромные ладьи и клети, – и убеждал вождь стариков, измождённых дорогой. Седьмой день. Восьмой. Девятый. Вождь обходил племя, ласкал детей, выживших детей, смотрела в глаза женщинам, потерявшим мужей, на стариков без семей и домов, смотрел внимательным и сочувственным взглядом на пленницу, израненную, худую, не привычную ни к сырому мясу, ни к крови; она была потной, в кровавых ссадинах, её одежда напоминала лохмотья. Она действительно вызывала жалость. Ни разу она не побежала к своим, ни разу не пожаловалась и ни разу не остановилась – робка и слаба, как цветы у моря. Все её корни были подрезаны – женщина, молодая, обожжённая солнцем, погибала в руках аборигенов. Большая мозолистая ладонь легла на хрупкое костлявое плечо. Рыжая женщина дёрнулась. Она повернула голову к небу и посмотрела сухими безжизненными глазами на того, кто предстал перед ней. Сухие глаза заслезились, беспокойство, царившее в голове у пленницы, растворилось. Шумно она вздохнула, приоткрыла изящные розовые губы. Цветок. Заморский неизвестный цветок невиданной красоты, цветок посреди пустынь, кактусов, пальм, поддался жёстким шершавым пальцам. Вождь провёл пальцами по губам цветкам и произнёс: – Моя. Сказал он это тихо, вдумчиво, вглядываясь в необычные глаза цвета полной луны. – Я дам твоим глазам жизнь. Хочу видеть смех в них. Рыжая женщина ничего не ответила на слова вождя. Она не понимала, что он сказал, но по тону, благоденствовавшему, повелевающего, глубокого, как океан, почувствовала, как вся её жизнь, как каждое её дыхание, каждая клеточка тела перестали быть лишь её собственностью. Теперь ею владела без остатка воинственная женщина, с неохотой оторвавшейся от губ. Она убрала пальцы с губ и посмотрела в сторону удивлённых, немного напуганных людей. – Я выбрала её. Кто навредит ей, ляжет от моих рук. – Она всадит кинжал в спину, – зашипели люди. – Тогда это сделаю первой. И вождь отошёл от рыжей и приказала всем, кроме дозорных, спать. Шёл одиннадцатый. Тринадцатый. Шестнадцатый день. Вдалеке показались шатры, телеги и пасущиеся мулы, коровы да быки, погоняемые пастухами. Ещё дальше колотили для привязанных овец заборы. Валились деревья, связывались верёвки, выделывали на камнях кожу. Кипела жизнь впереди и не казалась она миражом. – Развяжите её, – приказал вождь и проследил, чтобы его пленница оказалась свободной. – Но… – Она – мой дар, моя собственность. Или хочешь поспорить со мной? – нахмурилась женщина и позволила иноземке идти рядом с собой. Прятать в ноги свой взгляд, страшиться лицами недовольных. Она проникла в жизнь дикарей и утонула в ней. Каждый её вздох, каждое её слово или вскрик – опасное, чуждое: ткнуть, пнуть, порвать, наколоть и взять. Бросить в костёр или в нос сунуть дурманящие травы, после которых песок – море, а небо – кислота. Она пыталась убежать, но падала. Она пыталась докричаться – рот набивали песком или глиной, перевязывали, связывали, а после те, кто брал её, кто рвал её с чувством выполненного долга рвался вождём. – Не уважаете моё слово? – она держала в страхе и в справедливости, но перед белой женщиной страх был больше и ненависти было больше. Отцветшая женщина со ссадинами и гематомами укрывалась в тёмной скромной халупе, где вместо дощатого пола или каменных плит была земля. Халупа держалась на каких-то деревянных штырях, на них были накинутые листья, уже сухие, под ними имелось несколько кусков кожи – помогало немного укрыться от дождя. Где-то, в полудне пути была найдена глина, а потому её свозили в благодатное местечко, где и трава имелась, и водопой, и пастбище. Всё нашли люди вождя. Отцветшая и выгоревшая женщина не ела уже несколько дней, солнце не видела – ничего не видела. Она была слаба и предчувствовала смерть. Тупым, нечеловеческим взглядом она смотрела в никуда, на губах остывала молитва – не было сил, не было надежды. Не осталось и веры. Раны ссадили и кровоточили. В халупу вошёл вождь. В руках он держал поднос, на котором догорали разгорячённые железные щипцы, а в глиняной чаше плескалась какая-то воняющая красная жидкость. Вождь поставил поднос у своего дара, оглядел его и, взяв чашу в руки, приказал выпить её. Когда-то послушная женщина не откликалась. Вождь попытался влить жидкость в рот цветка, но его зубы были плотно сомкнуты, тогда он на живую стал прижигать раны. Худое костлявое тело, обескровленное, изнеможённое. Всех людей, которых привела предводительница, были живы: они наполнялись сил и теперь работали, росли, трудились. Она спасла их, но не могла спасти свой цветок. – Все силы ты отдала, для чего? Откуда и куда ты бежала? – вождь отставил всё и приблизился к красной от крови и обгоревшей кожи женщине, прижалась к ней и положил пустую и безвольную голову на свою большую мощную грудь, прикрытой скреплёнными полосами кожи, окрашенных в яркие цвета. И стал гладить по сухим грязным волосам. *** – Подумай, сколько ещё ударов понадобится для очередного покусителя на твою собственность? – встретил у дальнего костра вождя шаман, обвешанный клыками, золотыми и медными кольцами, когтями. Он был стар, полон и неповоротлив. – Скольких ты умертвила… – Они предали меня. – Ты привела этого варвара. Какое ещё зло нам ещё терпеть?.. – Зло? И какое зло она совершила? – Зло, которое ты совершила по отношению к нашему народу. Ты, права, она, может, и невиновна в наших страданиях, но оно никогда не забудется, покуда этот варвар будет дышать. – Заткнись! – взревела предводительница, вставая в оборонительную стойку. – И зло, которое ты совершила по отношению к этому варвару. Она чуждая. Боги гнев держат на её племя. Не давай нам испытать ещё одно горе из-за своей строптивости, – пригрозил вождю шаман и бросил ему кожаный сосуд. Вождь лихо его поймал, злыми глазами посмотрел на старика и с опаской принюхался к тому, что плескалось в нём. Злые глаза заискрились ужасом. – Выбор твой, – и тот ушёл в свою халупу. Солнце покидало эти земли, горела над головой жёлтая луна. Вождь привязал к поясу сосуд и тяжёлым неровным шагом пошёл к своему жилищу. Улицы постепенно пустели. Все собирались у костров, кто на ужин, кто на предания, кто на отдых и на весёлые оргии. Могучие плечи вдруг спустились у вождя, округлились, спина, ровная, как тростник, согнулась. – Иди за мной, – поманила белую женщину другая. Та, что сидела неподвижно и недавно отвергла зелье исцеления, вдруг дрогнула, заходилась. Пыль посыпалась с головы, с плеч. Тусклые серебряные глаза уставились на вождя с печалью. – Иди за мной. Худая женщина еле встала на ноги, пару раз чуть ни упала. Всё тело стягивали раны. Голод сводил до судорог желудок. Голова болела от синяков и шишек. Но она пошла за Ней. Пошла. Боялась отстать и не увидеть спины Её. Вождь привёл её к большим неподъёмным камням. К подножию скромной речки. Она мельчала, вода уходила из неё постепенно, а потому люди вождя отправились на поиски новых источников живительной влаги. Вождь усадил цветок на камни, сел рядышком и обнял его со спины, и кости ощутил. В боли, отчаянии, в раскаянии – робкие, молящиеся поцелуи дорвались до когда-то белых нежных плеч. – Ну не молчи же, не молчи, – шептал вождь. – Грех, – прохрипела молодая женщина; глухой безжизненный голос до слёз довёл дождя. Сильней прижал к себе вождь, сильнее обнял. – Не отпущу. Ты моя. Моя! – Грех, – рука потянулась к кожаной фляге. Вождь резко одёрнул чужую руку и с испугом посмотрел на цветок. – Пить? – Свобода. – Пить?! – воскликнула предводительница племени. – Я принесу! – вождь оставил цветок и поспешил к воде. Он дошёл до кромки реки и понял, что у него есть лишь ладони и лишь сосуд. Ладонь обхватила сосуд, вытянула из ремня. Пробку вождь вынул. Хотел уже вылить, как в четвёртый раз услышал «рок». – Принесу. Вот! – цветок показывал на флягу. – Нет! Это не тебе. – И резко опрокинул сосуд горлышком вниз, тёмная жидкость вытекла из сосуда. Быстрыми торопливыми движениями вождь промыл сосуд, набрал воды и понёс на дрожащих ногах предмет. Без жадности. Без сил. Цветок глотал воду и ещё больше иссыхал. С трудом предводительница не лила слёз. Улыбалась в боли. Вновь присела. Вновь приобняла сухую женщину. Снова заговорила о своём. За спиной горели костры, танцевали люди и били в барабаны. И никто не заметил до наступления рассвета вождя, сидящего на камне в отдалении. Он гладил чужое тело, обнимал его и целовал в макушку – оно было бездушным, абсолютно пустым и холодным. Ночь тоже выдалась холодной. К вождю шёл шаман. В руках держал он посох. У камня лежал расколотый сосуд, который был напитан смертью. Всё замерло в тревожном ожидании. Наконец, когда солнце возгорелось оранжевым шаром над головами, вождь встал. Он аккуратно, с сожалением приложил тело к камню, и пошёл к себе. Он остановился лишь перед шаманом, с презрением посмотрел на него и как от прокажённого двинулся вперёд. На лицах своих людей он видел облегчение и ликование. Когда вождь оказался в халупе, то невольно расслышала радостные крики селян: они пели, шумели, танцевали и повторяли совсем безжалостно, без сочувствия, с озлобленностью: «Боги услышали наши молитвы. Они более не гневаются». Вождь мог лишь осудить себя и свои руки. В кулаке он сжимал тонкую, почти не ощущаемую мозолистыми пальцами подвеску, к которой постоянно прикасался его цветок. Вскоре серебряное изделие стало жечь грудь вождя; от цветка остался всего один лепесток. И чем сильнее крестообразное изделие прикасалось к телу и обжигало его, тем сильнее ему хотелось увидеть неведомую землю, на которых росли рыжие, тонкие, нежные цветы. Но, как бы он этого не ждал, он понимал, что та земля без её цветка ничего не будет значить. Переводы фраз с латинского: 1. Terra incognita [Тэ́рра инко́гнита]. Неведомая земля (в переносном смысле — незнакомая область, что-либо непонятное). На древних географических картах этими словами обозначались неисследованные территории. 2. Ab aqua silente cave [аб а́ква силе́нтэ ка́вэ]. Берегись тихой воды.