Желание

Ему говорили тысячи раз: «Призраки не способны никому навредить. Их воздействие на предметный мир ограничено. Но на беду всех чувствительных они удивительные эмпаты, способные заряжать своими эмоциями других людей… И вот именно это — эманация — то, чего следует опасаться». Старательно, но торопливо, выводя за буквой букву, пока не смыло незаконченное очередной волной, выписывал на мокром песке: «Балбес. На старом месте». Линии упорно разъезжались, проваливались, выдавая всю палитру чувств державшего пропитанную солью палку — от смятения соскучившегося к тоске и обратно. А берегов вдали видно не было. Только небо и горизонт, что почти терялся в преломлениях и сливался с мягким оттенком вод. Алекс набросал призывную надпись и лёг на спину, раскинув руки, ожидая, пока слова унесёт прилив и передаст кому велено. Дурацкая ритуалистика. Даже в свободной интерпретации некоторые вещи неподвластны контролю. Время, например. Или договор. Почти задремал, когда откуда-то сверху услышал знакомо ехидное: — Слушай, Лекс, а поромантичнее никак нельзя было? — Тебе, может, ещё свечек поставить? Чёрненьких. И пентаграмму на полпляжа, чтоб как по законам жанра, — огрызается, фыркнув, приоткрывает глаза на секунду и тут же жмурится от слепящего солнечного света. Понятно, что призраки тени не отбрасывают, даже если эта наглая рожа и старается по привычке собой загораживать. Мог бы и сам заметить… — Зато эпично бы было! Я б заценил. Тебе слабо? — И это вместо «Здравствуй, любимый-дорогой!» Не стыдно? — Стыдно, — покладисто соглашается Денис, падая рядом и зависая полупрозрачной задницей в паре сантиметров над песком. Лекс поворачивает голову и невольно натыкается взглядом на это надругательство над законами физики. На нём всё та же оранжевая футболка и лёгкие тёмные шорты, а волосы торчат во все стороны, словно взъерошенные мокрой рукой. Очередной ворчливый комментарий застревает где-то на полпути, перебиваясь трепыхнувшейся в груди грустью, а после — отчаянно щемящей нежностью. Всего на несколько секунд, после которых парень напоминает себе, что почти к этому привык. К такому положению дел. Несбывшемуся. Раздельному. Разделённому. Боль продолжает гудеть, но слегка притупляется. — Лучше расскажи, нашёл там свои затерянные сокровища? Помнится, ты хотел устроить себе бесплатную экскурсию по глубинам… Призрак легкомысленно отмахивается и отводит взгляд в сторону океана. «Глупый ты, любимый-дорогой, да ещё и мазохист к тому же редкостный. Знаешь, я каждый раз думал, ты не позовёшь. Правда, думал. Точнее — надеялся. Ну на кой оно тебе чёрт? Ты молодой, симпатичный. Здоровый по всем фронтам мужик в расцвете сил! Зачем? Я не смогу ведь… Да всё равно, кто ты! На свете, блин, семь миллиардов человек, а меня угораздило втюхаться в медиума! И сдохнуть. Так только я могу, точно, не иначе. Не смотри ты так на меня волком, сам понимаю, хоть и дурак. Да, с этим нет смысла спорить: только дурак мог погибнуть так нелепо. Экзальтированный, мать его, горе-исследователь. Топографический кретинизм лечится только посмертно, проверено. Обычный — не лечится в принципе, но это к делу уже не относится. После я даже те три места, где с палатками ночевали, нашёл в два счёта, хотя раньше казалось, что все берега одинаковые, если хоть каких-то деревенек под боком нет, и вообще… Этого я тебе, конечно, не скажу, но тело своё я тоже нашёл и без тех спасателей, которых ты снарядил. Они его уже не заметят, там далеко унесло, штормило, только если решат переворошить дно, а кому это надо? Ежу понятно, что не всплывёт — и не надо, такое себе зрелище, хорошо, что я не взял тебя с собой на этот грешный катер, хреново, что ничего не сказал, у тебя бы наверняка хватило сил меня отговорить от очередной авантюры. Даже если она ради работы и гипотетической славы в европейских широтах… Сокровища, говоришь?» Лекс с силой прикусил губу изнутри, поднимаясь, и отвернулся, делая вид, что потянулся к бутылке с водой. Но рюкзак ворошил подозрительно долго. Ветер ласково трепал каштановые прядки, собранные в коротенький хвост, пока Дэн бойко рассказывал что-то о мусоре и случайно уроненном грузе с непассажирских судов. О том, как забавно их сопровождают маленькие моторные лодки и что некоторые люди всё-таки его тоже видят, потому есть вероятность вскоре стать героическим персонажем полузабытого фольклора. Местного и не очень. Чужое веселье настойчиво щекотало загривок, но казалось слишком напускным, чтобы завладеть сознанием. — А ещё какой-то неэкологичный пленник зелёного змия выбросил с кораблика целую коробку презервативов. Судя по всему, использованных, — хохотнул призрак, незаметно посматривая в напряженное лицо бывшего любовника. — Хотелось бы мне знать, что там была за оргия! Говорят, что русские неадекватны, но, честное слово, иностранцы гуляют иногда так, что нашим не снилось… Лекс рассеянно думает о том, что смерть может быть до чёртиков несуразной. А ещё — и без того придурка сделать бестормозным окончательно. Совершенно не следящим за языком, хоть и с привычным любопытством необъятных размеров. Передёргивает плечами и, глядя исподлобья, цедит: — Что, завидно? Яду, филигранно вплетённому в голос, позавидовал бы и прибрежный тайпан. «Не смотри на меня так, не надо. Сам знаю, что тебе тяжело. И, по большому счёту, рассказы мои тебе до глубокой фени, из вежливости спросил. Они не заменят ничего, не наш с тобой конёк, эта гадская платоническая любовь. Не пошло́. Не понимаю, зачем ты продолжаешь мучить себя и призывать меня снова. Отпустил бы уже с богом, дьяволом или кто там ещё приходит за такими идиотами, как я… Да, я буду скучать, буду выть от одиночества и скуки на каждый источник света, трёхэтажным покрывая собственную беспечность, но тебя не должно это волновать. Ты живой, и у тебя ещё многое впереди. Не смотри на меня, пожалуйста, не вспоминай, не думай, встречайся с другими, трахайся, чёрт, в конце концов! Ты ведь классный, умный, темпераментный — уж я-то знаю! — тебя полюбят, и ты полюбишь, какой вообще вопрос. А меня забудь, как предрассветную дымку… Ну что ж ты морду кривишь? Какая разница, что я чувствую и как, если меня больше нет? Я привязан к этим водам, скован местом бесславной своей, чтоб её, кончины, и всё, что могу, это травить лиричные байки и прикидываться нормальным, чтобы ты мне поверил. Поверь, пожалуйста, что мне всё равно. Что ты для меня теперь — такой же объект вечных моих наблюдений, только вне пробирки… Я ведь любил эксперименты, помнишь? Почему не уходишь? Ты не сможешь меня спасти. Нечего спасать, некого. Даже я не знаю, почему до сих пор не исчез. И почему ты, как в дешёвых ужастиках, меня до сих пор не изгнал. Можешь ведь. Вдруг я крышей поеду или что-то типа того?» — Слушай, Лекс, а ты не хочешь… — Заткнись. — А?! — Я знаю, о чём ты попросишь. Нет, я не стану, — слишком резко, чтобы сойти за нейтральность и безразличие к обстоятельствам. — А может, я хотел предложить что-то непотребное? — слабая попытка выйти из положения, спонтанный ответ, но оскал выходит почти естественным. Алекс лениво приоткрывает один глаз и склоняет голову. Мол, ну попробуй, предложи. Посмотрим, как выкрутишься. Дэн спотыкается лишь на секунду, незаметно вцепляясь пальцами одной руки в предплечье. Скорее на автомате, по привычке, чем действительно что-то чувствуя. — Знаешь, месяц твоей «командировки» домой, триумфальное возвращение, пустой дикий пляж, закатное солнце… Воспоминания и всё такое. — О чём думаешь? Колись, — как всегда, без увиливаний и в упор, как топорик в голову. Не рассеяться в потяжелевшем воздухе стоило больших усилий. А Лекс держит как будто под прицелом, он это умеет в совершенстве — не отпускать. Будь ты хоть дух, хоть живой человек, совершенно неважно. Денис прикрывает глаза и отпускает самоконтроль. «Знаешь, Сашка, я всё-таки страшно скучаю. По своему телу, теплу и тебе. Знаю, ты терпеть не можешь такое к себе обращение, но мне, конечно, простишь. Ты мне слишком много прощаешь, и сейчас я думаю, что в тот момент, когда ты согласился со мной встречаться, мне надо было подарить тебе плётку. Глядишь, после надцатой порки до меня бы что-то полезное дошло… Например, что тело — всё-таки важная часть жизни. Это невыносимо, смотреть на тебя сейчас — такого близкого, взъерошенного долгой дорогой и далёкого, как небо. Наверное, так и должен выглядеть ад и танталовы муки. Наблюдать за человеком, которого когда-то с упоением целовал и любил до потери пульса, чтобы после не иметь возможности прикоснуться к нему. Языком чесать я всегда был любитель, но только с тобой вспоминал, что ласковый, как мартовский кошак, и позволял многое. Спокойный, как удав на Титанике, ты только снаружи и для других… Прости меня. Если сможешь, пожалуйста, прости. Сдавшись, провожу рукой по твоей щеке, но ты чувствуешь лишь горькую прохладу. И тихо прикрываешь глаза. Это всё, что я могу дать тебе. Мы успели поговорить о многом и даже качественно проплакаться, субъективщина, но… Я иногда жалею, что дарил тебе мало любви. Особенно когда горел своей работой, исследованиями, поездками по миру. Ты никогда не упрекнёшь меня в этом, конечно, знаешь цену здоровым отношениям, но честное слово… Раздевать тебя медленно и глазами после очередной разлуки — как дополнительный акт ментального суицида. Только по памяти. Проследив мой затравленный взгляд, неожиданно улыбаешься — так зазывающе, что если бы я мог, кончил только от этого. Голодно без тебя. Холодно. С тобой — ещё одна личная смерть». Где-то внизу лукавым прибоем океан лижет отливающий золотом берег. Призрак молчит. Он не сопротивляется, и медиум читает его, как открытую книгу на родном языке. С жадностью. Все мысли, желания, страхи — наружу. Пальцы скользят по рубашке, выпутывая пуговицы из петель. Неторопливо. Это неправильно. Живые не принадлежат мёртвым. Мёртвые не воскресают. Они знают об этом. Это естественно — раздевать себя перед ним. Он столько раз это делал… Ещё петля. Распахнуть полы в стороны. Прозрачная рука автоматом скатывается на грудь — щекочущее ощущение плавно сворачивающегося напряжения. Прохладой по разгорячённой солнцем коже. Не закрывать глаза, но прислушаться. Постоянно прислушиваться, насильно обостряя врождённую сенсорику до максимума. Позволяя эмоциям открывать и открыться. Последняя нить контакта и здравого смысла. Хотя к черту его… Даже от страдания можно основательно так устать. У Лекса серьга в виде дельфина, ловящая закатные блики, свободные спортивные штаны и медленно подступающий туман в голове. Он позволяет себе ухмылку и забыться, растворяясь в чужой эманации. Прогорклой, пряной, дурной до иррациональности. Опасно, и так, разумеется, делать нельзя, поколения предков морали будут читать до глубокой ночи, но всё это будет потом. А пока… Представлять, что это не его собственные руки сейчас приспускают шуршащую ткань, стряхивая сухие песчинки. Надо было полотенце какое что ли с собой прихватить… Вспоминать, как на таком же пляже вечность назад нахальный любовник зубами дёргал замок ширинки, пока солнце ненавязчиво скрывалось за горизонт, а где-то вдалеке в ограждении куцых деревьев стояли палатки друзей, и слышалась музыка… Алекс тогда ругался вполголоса чужому энтузиазму, потом как-то резко забыл, что вообще умел говорить связно, и оставалось только зажимать привыкший к звуковой безопасности дома рот, не жадный на исходящие стоны. На всплеске адреналина крыша слетала до обидного быстро. Ощущать, как бродящий по коже холодок сверху накрывает пальцы, обнявшие ещё не затвердевшую толком плоть, и сжать сильнее, делая первое чувственное движение вверх. И взгляд, прошивающий насквозь, голодный и жадный, восхищённый и разрывающийся от боли одновременно. Гремучий коктейль, месивом своим ненормальным кипятящий кровь и тянущий жилы. Лекс никогда не ставил защит на свидании — в живой грудине, под сердцем, сворачивались клубком эмоции двоих, не сдерживаемые ничем, медленно разгорающиеся из углей в кострище. Если всё же закрыть глаза, можно представить, что это — лишь представление для одного. Игра единственного актёра, точка входа в более масштабный сюжет с продолжением. Вот сейчас он подразнит, раздраконит до хрипотцы, и начнётся нечто настоящее. А если ещё и постараться забыть, что дальше ничего быть не может… Вожжи спускаются постепенно, медленно сдаётся контроль, и руки уже будто проживают самостоятельную жизнь, растягивая удовольствие, выгуливаясь по чувствительным точкам сорванной лаской. И весёлая, подёрнутая дымкой вожделенная ухмылка из прошлого царапает изнутри черепную коробку, в реальности отдаваясь лишь глухим подобием эхо. А пальцы дразнят, обнажают, нервы выворачивают наружу, наголо, и он точно знает, что за ним наблюдают — внимательно, цепко, молча, но оставляя чувство присутствия невесомым касанием ветра. Когда Лекса изогнёт и песок облепит взмокшую кожу, солнца уже не будет. Не будет масок, ехидных колкостей, бессмысленных разговоров, напускной храбрости. И надежды тоже не будет. Только горячие-горячие слёзы расчертят щёки, и короткой вспышкой мягко подсветит окрестности. Человек свернётся, колени к груди подтянув, забивая на неудобства, а призрак тихо растворится в сумерках и шуме прибоя. Теперь уже навсегда. — Даже последнее желание у тебя дурацкое… «Спасибо за то, что ты есть. Живи».