Лунная соната о ворах и мушкетерах

В некоторых толкованиях имя Фабаянн

означает «столкновение»

      Мальчишка рванул в сторону узкого переулка, когда Арамис бросился за ним. Ему хватило реакции и доли секунды, чтобы ощутить больше интуитивно, чем физически, движение сбоку, а затем — пустоту в районе того места, где ранее мгновением покоился ни в чем не повинный кошелек. Хотя повинен он был, видимо, в том, что оказался слишком соблазнительным, а Арамис повинен за то, что не был слишком внимательным и дал мелкому худому воришке фору.       Но это не помешает ему нагнать его и бросить перчатку под ноги. Да, Арамис определенно был уверен в своем превосходстве, рожденном присущей ему уверенностью и ромовыми парами, пусть даже мальчишка весьма ловко огибал препятствия. Бог с ним с кошельком, Арамис за свое достоинство шкуру спустит и по ней еще прогуляется. Ну и уменьшит количество преступности в городе, разумеется.       Резкий поворот в темный переулок ознаменовался тупиком, прекратив погоню. Воришка остановился, тяжело дыша и смотря на мушкетера сверкающими в сумраке глазами. У Арамиса появилась возможность рассмотреть наглеца, но это скорее ввело его в уныние: какой-то нескладный, невысокого роста, с худыми руками и ногами. Лицо, наполовину скрытое тенью от полей шляпы с пышным пером показалось мужчине слишком детским что ли. Да и сама одежда кое-где провисала. Ну ясно, украденное и нацепленное впопыхах барахло было явно не по размеру.       Единственное, что подвыпивший Арамис не заметил сразу, так это шпагу, неожиданно появившуюся в правой руке негодяя. Уверенная стойка противника подсказала мушкетеру, что встреча будет чуть интереснее, чем он предполагал минуту назад. Брови Арамиса изящно взлетели вверх, он ухмыльнулся. Что ж, воля ваша, так даже веселее.       Резкий выпад, и скрещенный металл издал характерный звук отбитой атаки. Неплохо, совсем неплохо. Но недостаточно, чтобы остаться безнаказанным.       Мальчишка пошел напролом. Арамис отвечал с привычным ему изяществом, слега играючи, но сохраняя сосредоточенность: хоть и чувствовалась разница в умении, тем не менее, вор бил метко, его движения были плавными и отработанными, словно в руке не смертоносный кусок металла, а кисть художника. Просто шпана с улицы не тренируется вести бой в таком стиле, и потому мушкетер ощущал все больший азарт.       Арамис оттеснил оппонента к стене, не дав и шанса вывернуться из западни. Прощально сверкнула молнией вылетевшая из вывернутой руки шпага, но вот явно не мальчишеский взвизг резко ошарашил Арамиса, заставив его остановится. Что за черт? Ему показаться не могло. Ром уже подвыветрился, а такая небольшая разминка только способствовала концентрации и трезвости.       Направив острие шпаги на грудь загнанному в угол воришке, Арамис резким движением смахнул с его головы шляпу. Золотые кудри рассыпались по плечам, заставив мужчину в удивлении отступить. Но в эту секунду все встало на свои места: хилая фигура теперь выглядела изящно и хрупко, а лицо приобрело миловидные девичьи черты, аристократические и даже очень, черт побери, привлекательные. А вот сама девица смотрела на него загнанным волком, вскинув подбородок и храбрясь, то ли опасаясь расправы, то ли наоборот, желая вцепится ему в горло. Она тяжело дышала, и даже в темноте был хорошо виден горящий румянец ее щек. Лет девятнадцать, не больше, но до чего бойкая.       Вопросов становилось все больше, ответов не было ни одного, но Арамис был бы не Арамис, если бы оставил это все просто так. Он опустил шпагу и, стянув шляпу со своей головы, слегка шутливо произнес:       — Мадемуазель, я замешательстве. Вы пытались ограбить и убить меня, а теперь я вынужден следовать кодексу чести перед дамой. Подскажите тогда Вы, как мне быть: подвесить Вас за шкирку на ветку дерева или галантно предложить прогуляться под луной?       Плохо скрываемый ужас отразился в распахнутых глаза, поэтому мушкетер поспешил убрать шпагу и добродушно хохотнуть:       — Сударыня, не тревожьтесь, я не коснусь Вас и пальцем. Мое имя Арамис, и я не из тех мужчин, что причиняют намеренный вред даме, пусть даже без пяти минут преступнице.       У Арамиса было две слабости: ром и женщины. И когда перед ним, еще находящимся под влиянием рома и лунной ясной ночи, стоит такая славная нерешенная загадка, он готов простить задетую гордость. Но не за просто так, разумеется. Начать можно с ответов.       Девушка смотрела все так же внимательно, стоя спиной близко к стене, и, хоть в глазах вспыхнула искра интереса, она молчала. Обычно Арамис знал, как разговорить представительницу прекрасного пола, но случай-то неординарный. Придется действовать вслепую. Поэтому он быстро окинул взглядом едва подсвеченное лунным светом пространство и, заметив искомое, поднял шпагу, укатившуюся недалеко.       — Давайте с Вами договоримся. Вот, видите, я безоружен, зато Вы теперь вооружены — в доказательство своих слов он аккуратно подал девушке ее оружие и поднял руки в перчатках, показывая пустые ладони, — так что бояться нечего. Все, что я хочу, это услышать интересную историю, объясняющую все произошедшее в течение последнего получаса.       Девушка задумалась на пару секунд, а затем, легким взмахом руки кинув мужчине его же кошель, произнесла только:       — Пари.       Голос оказался не взрослым и не детским. И не тонюсеньким и елейным, как бывает у придворных барышень, а с легкой бархатцой, мягкий и твердый одновременно. Честный что ли. Да, удивительная ирония, но на ум пришло именно слово «честный». Арамис даже не сразу понял, что вслушивается в оставленное в его голове эхо мелодии голоса, но сразу пришел в себя и переспросил:       — Пари?       Все еще безымянная девушка лишь легко пожала плечами и заговорила:       — Никакой интересной истории. Мы затеяли пари о том, что невозможно врасплох застать самого королевского мушкетера. Как Вы можете заметить, я проиграла, — от миленькой улыбки на мгновение образовались ямочки на щеках, затем лицо снова стало внимательным, а взгляд цепким.       — Означает ли это, сударыня, что Вы усомнились в способностях мушкетеров?       — Ну что Вы, мсье Арамис. Я бы не допустила мысли, что на роль защитника короля выбирают бездарных пьяниц, но мне нужны были доказательства. Такой уж я человек.       — А какой Вы человек?       Усы Арамиса дрогнули из-за улыбки. Он продолжил.       — Сударыня, я растерян уже второй раз за прошедший час, и все благодаря Вам. Вы знаете мое имя, но я не знаю Вашего и боюсь, что не смогу уснуть этой ночью, если оно так и останется для меня в тайне. Прошу Вас избавить меня от мучительной неизвестности. Кто Вы?       — Я, — девушка немного нахумрилась, — я не могу Вам сказать.       Все больше и больше загадочного флера окружало эту встречу, и Арамис словно находился под влиянием ее чар. Он не сможет уйти проигравшим, никогда.       — Позвольте узнать причину такой категоричности, сударыня?       — Все дело в моем отце. Если он узнает, что опять натворила, он будет в бешенстве и соизволит запереть меня в самой высокой башне. Так что, мсье Арамис, не обессудьте, но я не могу рисковать раскрытием своего имени.       — А что если, — он посмотрел прямо в глаза и уловил странное, едва заметное, но ощутимое преобразование мира, — что если и это знакомство, и причины его возникновения останутся нашим секретом?       Очаровательная ассиметричная улыбка и так хорошо знакомый мужчине блеск авантюры в глазах, и вот Арамис почувствовал вспыхнувшее пламя, небольшой, но явный жар предчувствия чего-то великого.       — Я наслышана о настойчивости мушкетеров, но Вы, Арамис, всегда идете до конца?       — Несомненно, сударыня.       Дуэль продолжалась, но мысленная, глаза в глаза, пока не была прервана названным именем, несшим в себе чистый звонкий звук разливающегося крепкого вина, и мягкость цветочного запаха жасмина, и дребезжащий рассвет сухим ясным утром.       — Фабаянн д’Англюр, — нимфа протянула изящную женскую кисть, и Арамис коснулся ее целомудренным горячим поцелуем.       Д’Англюр, кажется, был одним из служащих при дворе короля; фамилия всплыла в голове Арамиса, особо не запоминавшего всех знатных особ, но тут же была перекрыта звучным именем Фабаянн. По-авантюристски отчаянная, она росла нежным цветком среди нянек и придворных дам, единственной и несомненно любимой дочерью отца, который был и строг, и души в ней не чаял, потакая ее маленьким капризам. Днем она была благовоспитанной леди, возможно, коротала часы за музыкальным инструментом, но когда выдавалась свободная минутка, облачившись в мужской наряд, вскакивала на коня и мчалась по улицам Парижа, чтобы сгоряча принять брошенный вызов. Так казалось Арамису.       — Мадемуазель д’Англюр, я рад нашему теперь официальному знакомству. Вы можете быть спокойны, я сохраню Вашу тайну. И, боюсь, у меня нет иного выхода, кроме как действительно пригласить Вас на небольшую прогулку. Ночь так прекрасна.       — Хоть и не пристало леди ночью прогуливаться с малознакомым сударем, я сделаю исключение, ведь леди не надевает мужской костюм. Вас ведь не будет беспокоить тот факт, что я в мужском костюме?       — Напротив, я заинтересован услышать полную Вашу историю о пари и об этом счастливом недоразумении. Чего только ночью в Париже не увидишь.       Время летело куда-то мимо, за горизонт. Ступая по каменной уличной кладке, они вдыхали ночной воздух с примесью запаха благоухающих розовых кустов и золотой звездной пыли; узнавали друг друга лучше. Иногда девушка со смехом просила подать ей руку и пыталась пройти по тонкой кованной изгороди до конца, ни разу не соскочив, но полностью доверяя новому знакомому свою сохранность. Арамис давно так не наслаждался чьим-либо обществом.       Они разговаривали и разговаривали. Фабаянн раскрывала безопасные секреты своей жизни и рассказывала разнообразные вещи, но словно утаивая о себе очень многие детали лишь для того, чтобы утаить и оставить сводящий с ума пробел в паззле ее личности. У нее был свой взгляд на многие положения, взращённый на почве отцовских книг вкупе с рациональной жилой, проходящей через весь ее острый любознательный ум. Вместе с очаровательностью соседствовала вспыльчивость: забывшись, Фабаянн могла вспыхнуть, как спичка, доказывая свою правоту или отстаивая свое право, но быстро остывала, улыбаясь ассиметричной улыбкой с ямочками на щеках. Они вели интересные беседы, увлеченные друг другом и легкостью тайны, которой окружили их знакомство, просто так, по собственной прихоти. Конечно, Арамис постепенно терял голову; конечно, расстояние между ними семимильными шагами сокращалось, резко вспыхнув страстью столкновения двух небесных светил, которых необратимо влекла друг к другу сила тяготения. И луна была свидетель украденному тайком жаркому поцелую.       И луна же благословила их, когда двое случайно оказались у его дома и тянулись, тянулись ближе, задыхаясь от нежности и огня страсти. Это было полное, насыщенное чувство, словно в районе диафрагмы из-за полыхающего пожара образовывался тягучий вакуум. Дыхание смешивалось, губы исследовали текстуру молочной кожи и обжигали поцелуями. Больше не было маскарада одежд и образов, только правда, чистая и сокровенная правда. С ума свела, девочка. Полностью лишила рассудка, оставив лишь всепоглощающее чувство и восхищение, от которого дыхание сводит. Если бы в эту секунду Арамису предложили выбрать между любимым ромом и этой девушкой, шепчущей под ним его имя, то он навсегда бы забыл дорогу в кабак.       А когда они лежали вместе, обнаженные и умиротворенные, в лучах лунного холодного света, окутанные дремотой после только что состоявшейся любви, Арамис с расслабленно-задумчивой улыбкой на лице негромко произнес, обращаясь то ли к Фабаянн, то ли к себе самому: «Все-таки выиграла пари, воровка. Украла мое сердце».