Разговорчики

От лампы с зеленоватым абажуром по стенам пляшут то всполохи теплого огня, то черные тени, складывающиеся в немыслимые узоры. Феликс трет переносицу привычным жестом. Сколько он уже не спал? День? Два? - Это надо прекращать, - Лев, дремавший в кресле около часа, неожиданно резко садится и хлопает себя по коленям. - Бросай эту чертовщину и иди сюда. - Так дела не делаются, - сухо отвечает Феликс. - Вы можете себе позволить некоторые послабления в режиме, потому как от вас, Лев Давидович, на самом деле ни черта не зависит. - Вот как, - весело откликается Троцкий, поднимаясь и обходя Феликса со спины мягкими кошачьими шагами. - А что, если я скажу, что на столе ты смотришься куда как привлекательнее, чем за столом? Дзержинский вздыхает. Привычка Троцкого без стеснения озвучивать абсолютно все, что приходит ему в голову, сначала шокировала, затем интриговала, а конкретно в этот момент раздражает. Ну какое, помилуйте, на столе, когда весь стол завален бумагами, игнорировать которые невозможно? - Бросай это дерьмо, я тебе говорю, - Лев подкрепляет свои слова широким взмахом руки, и Феликс вынужден безучастно наблюдать за тем, как тщательно разложенные по степени важности документы летят на пол вперемешку. - Мир не рухнет, если ты потратишь, скажем, полчаса на что-нибудь более приятное, чем эти глупости. - Такое отношение, Лев Давидович, и превращает вас, простите, в шута в большей степени, чем требуется, - раздраженно отвечает Дзержинский, намеренно сохраняя отстраненное "вы", тогда как на "ты" они перешли много лет назад: это его способ продемонстрировать раздражение, не ссорясь. - Ох какие слова, мне так больно, - Лев наклоняется и оставляет несколько коротких поцелуев на шее, ласково трется носом о затылок. - Ну давай, мне завтра уезжать, кто знает, когда еще увидимся и увидимся ли вообще. Феликс морщится. Это явная провокация, но проблема в том, что зерно истины в этих словах все же есть. Жизнь имеет свойство заканчиваться в самый неподходящий момент, и никто не может в точности знать, сколько конкретно ему осталось. Тем более сейчас. - Это вы всегда готовы блудодействовать, Лев Давидович, - Феликс предпринимает последнюю попытку отмахнуться от назойливых рук и горячих губ, поцелуи которых становятся все более волнующими. - Потому как вам заняться больше нечем, вот и забиваете свое свободное время чем попало. - Какой ты самокритичный бываешь, я восхищаюсь тобой. Быстрые пальцы Троцкого расправляются с пуговицами в несколько секунд, а неожиданно сильный рывок заставляет ткань рубашки жалобно затрещать. Лев впивается болезненным укусом в плечо, тут же зализывает место укуса, двигается дальше, то к основанию шеи, то к лопатке. Лижет там, где не может кусать, оставляет рваную дорожку горячих поцелуев, добиваясь в результате того, что думать о работе становится совершенно невозможно. Теплые сухие ладони ложатся на грудь, прижимая Феликса к спинке стула, от жаркого дыхания по предплечьям бегут мурашки. Троцкий всегда теплый. Даже входя с мороза и сразу же прижимаясь к телу, протискивая ладони под сколько угодно слоев одежды, он умудряется оставаться теплым и каким-то неведомым образом согревать. Лев мощным рывком выдвигает стул из-за стола прямо с Дзержинским: откуда сила только берется. Феликс не раз уже замечал, что в моменты страсти Троцкий способен на удивительные свершения. Это бы рвение да на благие дела... - Гляжу, ты вовсе не так холоден, как пытаешься выглядеть, - Лев опускается на колени, ничуть не смущаясь, и быстро разбирается с брюками. - Знаешь, ты такой красивый. Я хочу сказать - абсолютно везде. Смотреть приятно, сосать еще приятнее. - Господи, перестань, - Феликс с неудовольствием отмечает, что Троцкий снова вгоняет его в краску как гимназистку. - Совершенно не обязательно произносить все это вслух. - Как же ты тогда об этом узнаешь? - Лев мучительно медленно проводит языком по стволу, дразняще касается головки порхающими движениями кончика языка, прижимается к члену щекой и довольно улыбается. - Я иногда тебе поражаюсь. Что естественно, то не безобразно, между прочим. - Некоторые вещи произносить вслух совершенно не обязательно, они и без того понятны. - Неужто? А я вот совершенно не понимаю, чего ты хочешь. Феликс смотрит на Льва с подозрением. Троцкий широко улыбается. Что-то придумал, сволочь. - По-моему, все совершенно очевидно. Ты стоишь на коленях, я наполовину раздет. Какие еще у меня могут быть желания? - Понятия не имею, чужая душа потемки, - Лев облизывается. - Рассказывай. - Что рассказывать? - Чего ты хочешь, конечно же. Я сделаю все. Но, если не скажешь вслух, то и делать ничего не буду. Феликс ругается сквозь зубы. Лев отлично знает, что ему сложно остановиться в такой ситуации, что, несмотря на всю свою сдержанность, он не может просто встать и одеться, хотя ему очень хочется поступить именно так, чтобы чертов Троцкий перестал вести себя подобным возмутительным образом. - Я хочу, чтобы ты продолжил то, что начал, - дипломатично заявляет Феликс. - Продолжил спать в кресле? - лукаво уточняет Троцкий, вызывая новую порцию сдержанных ругательств. - Нет. - М-м-м-м... Так что же? - Лев ласково проводит пальцами по члену, сохраняя градус возбуждения. - Я не буду тебе помогать, давай сам, чего ты хочешь? - Если я скажу, что хочу, чтоб ты вышел в окно, ты выйдешь? - голос Феликса звучит унизительно жалобно. - И не мечтай, я знаю, что ты на самом деле этого не хочешь. Лев наклоняется, но не касается члена губами, согревая его своим дыханием и заставляя Феликса изнывать от желания вогнать его в чувственный рот одним четким движением. К сожалению, так делать нельзя: обидится, причем смертельно. Лев любит навязывать свои правила игры, и Феликс позволяет ему это делать. Потому как - где же еще ему это будет позволено, как не здесь. - Я хочу, чтобы ты... взял в рот, - Феликс едва заставляет себя произнести эту фразу, буквально ощущая, как горят уши. - М-м-м... Что взял? Карандаш? Может, яблоко твое надкусанное? - Чтоб тебя... Хорошо. Я хочу, чтобы ты взял в рот член, над которым ты кружишь уже четверть часа. Лев довольно улыбается и покорно выполняет просьбу. Феликс прикрывает глаза, откидывается на спинку стула и тихо стонет, наслаждаясь горячей влажностью рта. Впрочем, почти сразу же глаза приходится открыть, потому что Лев отказывается двигаться. Он не может говорить, но бесинка в глазах и без слов объясняет ситуацию. Что ж, делать нечего. - Соси давай, - Феликсу очень хочется задать нужный темп, вцепившись в буйные кудри, но он знает, что именно этого Троцкий и ждет, поэтому мстительно складывает руки на груди. - И не вздумай халтурить. Язык высовываем и говорим буковку "а", Лев Давидович. Несмотря на довольно прохладный тон, Феликс едва сдерживается, чтобы не закрыть лицо руками. Остается надеяться, что в сумраке кабинета не видно, насколько сильно горят его скулы и уши. Судя по ощущениям, краснота перекинулась даже на шею, чего на его памяти не бывало ни разу. Лев определенно ощущает его напряжение, но ему хватает ума не лыбиться хотя бы сейчас. Феликс окончательно избавляется от рубашки, зная, что прикосновение к обнаженной коже заводит Троцкого не хуже, чем его самого. - Ладони на живот. Гладь. Нежнее, чтоб тебя! Я сказал, что ты можешь перестать сосать? Глубже бери. Еще глубже, я знаю, что ты это умеешь. Хватит. Сдержаться невозможно. Феликс все-таки запускает пальцы в кудри, тянет на себя, вынуждая Троцкого болезненно поморщиться и подняться. - Думал, я буду мямлить как гимназистка? - мягко интересуется Феликс, прижимая Льва к себе и помогая ему удобно устроиться на коленях. - Будешь, - обещает Троцкий, тоном, не терпящим возражений. - Пошли на диван. Или хочешь на столе? Скажи мне, где ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? - На столе. Диван этого не переживет. - Договорились. Поцелуй выходит глубоким и почти лихорадочным. Лев не любит тратить время попусту. Поэтому, терзая губы резкими укусами, он умудряется раздеваться, изворачиваясь подчас самым немыслимым образом. Смена диспозиции происходит довольно быстро. Прохладная поверхность стола диссонирует с прикосновениями горячих ладоней и влажных губ. Кажется, будто Лев решил забыть о своей маленькой игре, полностью приняв инициативу на себя без чьих-либо подсказок. Полностью погрузившись в священнодействие страсти, он целует щиколотки, медленно поднимаясь вдоль голени, оставляя несколько поцелуев на внутренней стороне колена, впивается в бедра, выводя на внутренней их стороне замысловатые узоры кончиком языка. Феликс закусывает костяшку указательного пальца, напоминая себе, что секретарь все еще на месте, и подозрительные звуки из кабинета совершенно ни к чему. Дышать больно и жарко. Жадные губы Троцкого, кажется, везде и одновременно. Возбуждение становится болезненным, Феликс не может больше ждать, но, когда он открывает глаза, бесинка в ответном взгляде напоминает, что некоторые вещи нужно проговаривать вслух. - Пожалуйста, давай не сейчас, я не могу больше. - Понятия не имею, о чем ты, меня все устраивает, - член Льва недвусмысленно трется о его собственный, и Феликс сдержанно ругается сквозь зубы в который раз за этот вечер. - Я могу так забавляться до утра, ты же знаешь. Феликс действительно знает. Когда-то им хватало этого. Точнее - ему хватало, а Лев не настаивал на большем, зная, вероятно, что рано или поздно Феликс все равно сдастся. Как и теперь. - Пожалуйста, Лева... Я не могу, правда. В... вы... черт... выеби меня, пожалуйста. Рычание, которое издает Троцкий, не имеет ничего общего с любым из звуков, которые может издать человек. Это что-то первобытное, что-то звериное, что-то, идущее из самой глубины его естества. Феликс дрожит. И от неудобной позы (в поясницу упирается то ли карандаш, то ли еще какая-то гадость), и от возбуждения, и от холода. И от стыда. - Как же я это сделаю, интересно? - задумчиво произносит Лев, который, кажется, только что был готов перейти от слов к делу. - Прямо так? Полагаю, сидеть ты после этого еще долго не сможешь. Феликс понимает, что попал в ловушку, спланированную, кажется, заранее. Хочется свернуть Троцкому шею, и он вполне может это сделать прямо сейчас, и никто его за это не осудит, но... но... - Я ненавижу тебя. Я хочу, чтобы ты, сволочь, перестал издеваться и, наконец, выебал меня по-человечески, но сначала... Сначала... черт... п-полижи... хорошенько, черт побери! Феликс знает, что этого не достаточно. Лев явно хотел бы услышать что-то более подробное, но, очевидно, ему и самому трудно сдерживаться дольше, поэтому он без вопросов опускается на стул, устраиваясь с полным удобством, поднимает ноги Феликса так, чтобы иметь полный доступ к заднице. Смотреть на это нет никаких сил, поэтому Феликс закрывает глаза и перехватывает собственные ноги под коленями, чтобы руки Льва оставались свободными. Кажется, на свете не существует ничего такого, что могло бы смутить Троцкого. Он знает, что мужские задницы не особо приспособлены к сексу, точно так же как он знает, что совать даме насухую тоже не особенно приятно. Действия в обоих случаях для него мало отличаются между собой. Феликс уверен, что своей жене он отлизывает с таким же рвением и страстью, как и сейчас. Язык Троцкого то легко порхает вокруг ануса, то дразняще проникает внутрь, заставляя Феликса буквально биться головой о стол, потому что кричать нельзя, то проходится по яйцам, не забывая приласкать член, затем снова опускается, и все начинается заново. Феликс дышит рвано и тяжело, воздуха не хватает, и к моменту, когда член Троцкого с размаху входит в него, заставляя задохнуться от кратковременной боли, ему кажется, что время остановилось и растянулось, и течет теперь вязкими тугими каплями сквозь пальцы. Красивые пальцы Троцкого сжимаются вокруг болезненно напряженного члена, хотя Феликс уверен, что сможет кончить и без этого. Ладонь свободной руки упирается в стол рядом с левой щекой. Феликс поворачивает голову и берет в рот большой палец, заставляя Льва зашипеть и ускориться. В долгих прелюдиях есть определенная прелесть, но есть и обратная сторона: после них Троцкий кончает довольно быстро. Впрочем, Феликс не против. Бешеный ритм, который задает Лев, невозможно выдержать долго. Острое удовольствие от правильно выбранного угла сочетается с болью в затекших мышцах и страхом, что они все равно слишком шумят, и секретарь нескоро теперь вообще сможет поднять на него глаза. Когда Лев кончает, вцепившись зубами в плечо с рычанием голодного медведя, Феликс снова ударяется затылком о стол, потому что ему тоже хочется кричать, но делать этого ни в коем случае нельзя. Троцкий оценивает ситуацию мгновенно. Становится холодно, потому что сверху больше нет горячего тела. Зато есть влажные губы, обхватывающие член и сразу задающие быстрый темп. Феликс выдерживает еще пару минут, после чего наслаждение накрывает его горячей удушающей волной, заставляя тусклый свет лампы померкнуть, а звуки - исчезнуть вовсе. Реальность возвращается спустя несколько минут. К этому моменту Троцкий успевает частично привести себя в порядок. Феликс сползает со стола, шипя от боли в пояснице и плечах, с сожалением осознавая, что половина документов безнадежно испорчена, и сделать с этим уже ничего нельзя. Хорошо бы ванну теперь, да только где ж взять ее... За окном понемногу светает. Вот и очередная ночь прошла, и возвращаться домой уже нет смысла. - Я поехал, - Лев ласково касается носом щеки, мягко целует в шею, тепло обнимает, обволакивая собой, окутывая своим запахом. - Подумай покамест, чего бы ты хотел в следующий раз. Потренируйся. Феликс не успевает ничего ответить. Вот он был - и вот нет его, только сонные глаза разбуженного секретаря мелькают в проеме двери. В этом весь Лев. Подчас его невозможно терпеть. Подчас его невозможно не любить. Без него невозможно жить. И с ним невозможно тоже. Феликс собирает бумаги, коротко ругаясь на каждый укол боли. Он не любит проигрывать. Посмотрим, как быстро он приучится произносить вещи, которым лучше бы оставаться не произнесенными. Очень уж хочется увидеть, как Троцкий потеряет дар речи. За это достижение ему просто обязаны выдать какую-нибудь премию.