Побратимы

– Деда, смотри! – кудрявая девочка прилипает курносым носом и растопыренными ладошками к оконному стеклу. – Ты почему не спишь? Ох, влетит нам с тобой от бабушки… – Бесит! – наш обхватывает себя за плечи, будто невесть как от холода его колотит в эту промозглую осень. На самом деле – нет, просто неуютно. К модной стрижке ещё не привык, а щетина на остром подбородке и впалых щеках уже выступила – не форса ради, а неохота вовремя побриться. Он зябко кутается в заштопанный кардиган: носит пёструю вязаную одежонку, разумеется, временно, пока новый костюм не готов. – Что именно? – уточняет гость-собеседник. Тот, конечно, одет с иголочки, пусть и слегка старомодно, выбрит до блеска (и в стратегически важных местах – разумеется, тоже), холодно-насмешлив с виду, как всегда. Истинный ариец. С сорок первого по сорок пятый таких мочили только так, и вот теперь – какого же… Хотя сами-то по себе они врагами не были, это всё на другом уровне происходило, а они до начала девяностых даже и не слышали один о другом. И вот внезапно так это всё закрутилось, что – ух! – Всё! – выдыхает наш, будто это что-то объясняет, и придвигается к партнёру, усталую голову пристраивает на крепкое плечо – ничего такого, суровые братские нежности, а вы что подумали… – Это просто ремонт, – жёсткому изначально арийцу непросто быть таким осторожно нежным, но с этим страдающим раздолбаем всему научишься. Хочет сказать: сам виноват, запустил себя, а лечиться необходимо. Но он старается отключить менторский тон, чтобы не обидеть. И в то же время пытается не скатиться в излишнюю жалость – такого побратим точно не потерпит, сочтёт за унижение. Лихорадочно ищет в потоке эмоций нечто среднее. Тепло, но сдержанно добавляет. – Потерпи, родной! – Сколько можно! – наш вроде и не нытик по сути, однако – накипело. – Разворотили всё… Сил нет – набережную ломит, центр чешется. И так ведь постоянно: то снесут, то построят, то снова переделают. Ладно, я готов понять, когда основные вехи истории: революция, война с твоими, стройки социализма. Но сейчас-то ради чего это затеяли? – Для красоты и удобства. Разве нет? – У, так это ещё когда получится! А пока жуткий раздрай. Пешеходы через канавы прыгают, водители не могут к новой схеме проездов-объездов привыкнуть. Такой от всех чёрный негатив прёт. И главного своего кроют почём зря, и мне достаётся. Дыра, мол, глушь, провинция. – Провинция – разве это обидно? – искренне недоумевает партнёр. – Тебе не понять, – с горькой усмешкой произносит наш. – Ты всегда и был таким, а я ведь княжеских кровей. Да почти царских! Было времечко – ой, было!.. Повидал всякое. А потом те, с кем начинал, обскакали меня. Ярик совсем зазнался, такую карьеру сделал – промышленный гигант, областной центр. Машка, вредина, в столицы выбилась. А ведь она моложе меня! Питер – так вообще… строит из себя шибко культурного, такой наглый пацан… – Тебе-то что до них, – гость вздрагивает, его от маковки Ведьминой башни до плиткой мощёных подошв пронзают иголочки ревности. – Ты и сам по себе крут. И я всегда тебя поддержу, если что. Мы же партнёры с тобой! – Раньше говорили – побратимы, звучало приятнее, – бубнит наш. Не нравится ему эта иноземщина в определениях. Хотя… новое название лучше отражает истинный характер их взаимоотношений, чем прежнее. Оно точнее. Если, конечно, говорить не о деловом партнёрстве, а о таком – по жизни. Семейном, личном. Побратимы, братья? Не-не-не, попахивает инцестом. Что скрывать – тянет их друг к другу не по-родственному. Это с первого взгляда и навек, и не в скреплённом двумя гербовыми печатями договоре тут дело – если бы не случилось официального заключения партнёрства, ничего бы не поменялось. Чувство, что гораздо сильнее всех законов и правил. Если это и дружба, как утверждают многие, то такая, что «сильнее страсти, больше, чем любовь», как в старой песне поётся. Это ощущается, это просто в воздухе носится – везде, всегда. В лихие девяностые принимать от арийца «гуманитарку» было совсем не унизительно. Хотя взамен что наш мог ему дать, кроме той самой загадочной русской души? Хватило, видимо, и этого – с лихвой. Вросли друг в друга, как корни могучих лип и вязов, – глубоко. Сплелись струнами-нервами, заполучили одно на двоих большое трепетное сердце – и не разорвёшь, не разлепишь, не расклеишь теперь. – Да, ты прав, – вздыхает наш. – Реконструкция – жуть кромешная, но она пройдёт, надо как-то её пережить. Самое хреновое – то, что люди очень тяжело принимают перемены. А ведь их эмоции для таких, как мы с тобой, – сам знаешь… – Ещё бы… А туристы? Наш улыбается: – Бегают! – От приезжих ведь обычно волна позитива идёт. – Само собой. Смешные, интересные, щекотно от их любопытства. Но этого мало. Хочется, чтобы свои… – Особенно – художники, да? – А то! Самые яркие эмоции – от живописцев и вообще от творческих людей. Но они в последнее время что-то… – Обленились? – пытается предположить партнёр. – Нет, другое. Загрустили, что ли. – Так ты их как-нибудь расшевели. На что они ведутся? На красоту и необычность, наверное. Устрой золотую осень, охапку кленовых листьев им под ноги брось. – Где их взять, когда – вот! – наш недовольно щупает мозолистыми пальцами коротко стриженый затылок. – Не всё ведь вырубили. – Да почти, – горестно вздыхает он. – Слушай, с таким кислым настроением жить – это же замкнутый круг, – уверяет гость. Наверное, ему со стороны видней. – Люди с их ворчанием на тебя угнетающе действуют, а ты – на них. – Что же делать? – О, правильный вопрос! Делать – да, родной. Не вздыхать и жаловаться, а сотворить хоть что-нибудь, чтобы их порадовать. Какое-нибудь небольшое локальное чудо. Немного напрягись, а я помогу. Что бы такое придумать… Хочешь – радугу? – Дождя же нет. И солнца нет, какая радуга в темноте… – Ночная? Чудо – так чудо. Давай чудить по полной… побратим. – Деда!.. Там на небе – радуга. – В темноте? Лизок, наверное, это просто отсвет от какой-нибудь витрины магазина, – недоверчиво качает седой головой старик. – Ничего себе… И впрямь ночная радуга! Очень редкое явление, практически чудо. Непременно надо будет нарисовать это. Купола храмов, крыши домов – и над всем этим великолепием в тёмно-лиловом небе – удивительная радуга. Замечательная получится картина. Где мои краски, Лиза? – Ночью не спать, а рисовать будешь? От бабушки ведь попадёт, – ехидничает внучка. – Я недолго, – уверяет девочку художник. – Только набросок сделаю карандашом. И этюд акварелью. А большую картину маслом на холсте завтра начну. Нет, конечно, можно было бы и сфотографировать на память, но я лучше нарисую – очень уж хочется настроение поймать. А ты иди, укладывайся, птаха. – Сейчас… Деда, ты видишь? Там в небе как будто длинный-предлинный мост, и на перилах сидят два мальчика… или дяденьки. Кто это такие, а? – Никого там нет, Лизонька, тебе мерещится. У тебя слишком живое воображение, девочка моя. Это просто игра света и тени. – Нет, точно кто-то есть! Помнишь, ты мне сказку рассказывал о том, что у каждого старинного города есть дух-покровитель? Может быть, это как раз он… – Не совсем это и сказка. Но… ты говоришь – их двое. Кто тогда второй? – Его лучший друг. – У духа города есть друг? Любопытное предположение. – А почему нет? Может, это тоже дух… другого какого-нибудь города. Один другого веселит, когда ему грустно. И помогает, когда плохо. – Думаешь, мы – горожане – с этим не справляемся? – Конечно, справляемся! Но это совсем другое, нас целая толпа. А каждому нужен кто-то один очень близкий. Да, деда? – Фантазёрка, – он ласково треплет внучку по кудрявой макушке. – Хватит болтать. Подушка тебя ждёт – не дождётся. Послушным детям дух города по ночам включает интересные сны. – Я буду внимательно смотреть, – сладко зевая, обещает совсем уже сонная Лиза. – А утром всё-всё нарисую. Честно-честно…