Главное - делать всё с любовью

Скрип двери обеспечил лёгкий испуг, заставив сердце биться чаще, а глаза — обвести взглядом помещение, дабы убедиться, что всё нормально. Всё как всегда, никаких изменений. Хотя, стоял ли здесь раньше этот светильник, и всегда ли было так тесно — непонятно. Кружка чая, звук постукивания ложкой о которую был слишком громким, стала главным объектом внимания. Монотонное круговое движение рукой, что проделывал сейчас человек, сидящий напротив, порождало тошноту. А кто это вообще такой? Как давно они знакомы? Что здесь происходит? — Эй, ты меня слышишь? Что с тобой? — взволнованный голос отвлекает от занятных наблюдений. — Да, конечно. Ты что-то говорил? — машинальная улыбка показывается на усталом лице. Говорить совсем не хочется. — Вообще-то да. Я уже минуту держу перед тобой кружку, а ты никак её не возьмешь. Переводит взгляд с лица на руку, и понимает, что звук металла о стекло уже давно утих, а расфокусированный взгляд ни за что больше не цепляется. — Ах да, спасибо, — руки трясутся, но это нормально: контроль над телом всё ещё держит. — Ты какой-то рассеянный в последнее время. Может, поделишься? — не отводит взгляда, выжидая реакции, но, понимая, что в ответ глаза напротив глядят будто в никуда, добавляет: — Я ведь вижу. — Что? Я немного не понял вопроса, повтори, пожалуйста, — тонкие губы снова имитируют улыбку, но получается хуже: он правда не может разобрать ни слова. — Шутишь? Ты где витаешь? Влюбился, что-ли? Ах, если бы. Да лучше бы свихнулся от любви, лишь бы не так. Но, увы, любви всё нет, а сумасшествие — всё ближе. — Да нет, всё нормально. Просто не выспался, — звучит правдоподобно, ведь под глазами чернеют синяки, а кружка — всё так же в руке с тех пор, как он её взял. И, наверное, ему поверят. Стоит только пережить эти пару дней, немного попритворяться, слегка неискренне поулыбаться — в прошлый раз это сработало. Каждый раз работает. Главное — не забыть принять таблетку. Главное — не забыться. Лишь оказываясь в постели, он понимает, что ему становится легче, хорошо. Закрыв глаза, он чувствует спокойствие. Погрузившись в сон, ощущает полную безопасность. Просыпаться с каждым днём всё сложнее, вставать с кровати кажется невозможным. Если было бы можно — он бы проспал всю жизнь, лишь бы не так. Но вот опять, глаза открыты. Жалеть об этом — уже мантра. Каждый раз надежда с невероятным шумом разбивается о кафель где-то на кухне, по которому, пройдя босыми ногами, он чувствует фантомный осколок и винит себя за небрежность. От вибрации мобильного телефона бросает в дрожь. Но он быстро поднимает трубку, успев пожалеть об этом не менее сотни раз. «Прости, я сегодня занят». Да, врёт. Да, он сегодня абсолютно свободен. Да, возможно, как всегда будет лежать весь день в кровати и пялиться в потолок. И да, это куда лучше, чем провести очередной беспокойный день в социуме. Но, как раз вспомнилось, что дела у него всё-таки есть — нужно сьездить за продуктами, ведь в холодильнике шаром покати на протяжении нескольких дней. Просто потребность в пище с каждым разом отходит на задний план, но здравие всё же берет верх, заставляя периодически пополнять запас жизненных сил, коих и с полноценным питанием катастрофически мало. Крепкий кофе совсем не бодрит, сигарета в руках — расслабляет ещё больше, отчего тело становится ватным. Он так и не понял, что этим не наешься. Босиком до ванны. Горячий душ. Нет, не горячий — кипяток. Кожа уже привыкла, уже не обжигает. Наоборот, приятно обволакивает, разливая по телу мурашки, даря чувство уюта и спокойствия. «Говорят, чем горячее человек принимает душ — тем более ему одиноко». Чёрт, да он и в кипящем котле не прочь искупаться. На смену приятному пеклу приходит знобящая ледяная вода. Контрастный душ — единственная полезная вещь, которую он узнал от людей. Весенний день встречает слепящим солнцем и ярко-зелёной травой. Солнечные очки как всегда в кармане пальто, но так ни разу не были надеты: он и так будто в очках, только не тёмных, а, скорее, мутных. Станция Синдзюку кишит людьми. Это раздражает. Путь долгий и тревожный. Он на дух не переносит скопления людей, ещё и в таком тесном месте, как вагон метро. Как дошёл до магазина, не помнит, хоть и путь занял около пятнадцати минут. Огромный супермаркет одним своим видом вгоняет в растерянность. Несосчитаемое количество полок мешают сообразить. Зачем он сюда вообще пришёл? Корзинку всё же взял. Бросил в неё хлеб, который, кстати, не ест уже последние несколько лет, пару сладких булочек — наверное, единственное, что действительно будет съедено, —какие-то замороженные овощи и шоколадный батончик. Решает, что было бы неплохо расслабиться, и берёт две бутылки хмельного. К нему — чипсы. Выбор закуски дался особенно тяжело: простоял пять минут в отделе снеков, но по итогу схватил ближайшую к нему пачку начос, напрочь забыв о том, что ненавидит кукурузную муку. Около десяти минут блуждал по магазину в поисках неизвестного, после — просчитывал быстрый путь на кассу. Пакет, в который неуклюже и впопыхах были сложены продукты, как и сдача, что судорожно была впихнута в карман, телепался на руке не спеша идущего. В метро шумно — просто жуть. Снова тесный вагон, толпы людей. Условно прижат к двери, хоть и места достаточно. Он точно в ту сторону едет? Третий раз изучив карту метрополитена, забрасывает затею с паникой. Переступил порог квартиры, когда успел открыть дверь — не в курсе. Продукты — на пол, и плевать на несчастную заморозку. Крышка от пива с хлопком улетела куда-то в угол, сама бутылка уже наполовину пуста. Вторая пошла следом так же быстро. Запас сигарет стремительно заканчивается. Сердце колотится, щёки горят и наверняка красные. Взгляд мутный, мысли спутанные, тело — тлеет желанием слушаться. По сути, из необычного лишь румянец, ведь зачастую лицо бледное, как лист бумаги. Белый потолок снова интересует, заставляя пялиться в него до глубокой ночи, ворочаясь и шумно вздыхая. Сон предательски не приходит, бросая его одного в темноте, не позволяя снова спрятаться и хоть немного отдохнуть. Моменты раздумья о насущном помогают скоротать время. Хотя, это больше похоже на дебаты с самим собой, где оба доказывают, что не сошли с ума. Из раза в раз верится всё меньше, смешнее — становится в разы. Но смысл внутренней борьбы, однако, есть: галочка о существовании всё-таки ставится. Ведь даже этот вопрос иногда несёт за собой длительные рассуждения. Реальность происходящего ставилась под сомнение неприличное количество раз. Сейчас он задумался о своей безучастности, безинициативности. Вопрос с бесчувственностью закрыт уже давно, так что это уже нельзя назвать наболевшим. Хотя, тревожная мысль о том, что какое-то пылающее чувство к чему-то у него всё же осталось, на данный момент заставляет мозг напрячься и вспомнить, когда он в последний раз его ощущал. И он вспоминает.

***

Фейерверки до безумия красивы. Сейчас, когда ночной город не спит, желая лицезреть невероятную магию, что дарят разноцветные огоньки, запомнить каждый момент, почувствовать его, наблюдать с затаившимся дыханием, ведь такие минуты делают жизнь ярче. Оливковые глаза внимательно смотрят за каждым лучиком, запоминая все детали. Прислушивается к звукам, голосам людей — изучает происходящее. — Невероятно! Тебе нравится? — восторженый возглас доносится откуда-то слева. — М? А, да. Нравится, — чересчур отрешённо отвечает, но этому есть объяснение: наслаждается видом. Опускает глаза на воду, выискивая там отражение. Но не своё — жизни. Буквально на секунду это удается, словно вакуум на мгновение исчез, словно всё так, нужно. Не обращает на это внимание, ведь знает — будет хуже. Вместо этого поворачивает голову на своего спутника и вновь поражается. Лицо, олицетворяющее абсолютное счастье, детский восторг. Непоколебимая страсть к жизни так и рвётся наружу, но пока что отражается лишь в глазах, что светятся, вероятно, ярче феерверков. «Это, наверное, здорово», — всё, что удаётся уловить у себя в мыслях. Впервые за долгое время на его лице искренняя улыбка. Если бы она выражала радость, было бы ещё удивительнее. Но виною этому отчаяние. Банальная улыбка чертовски уставшего человека. Улыбка, что выражает всю грусть и тоску, и какую-то белую зависть. Он в последний раз бросает взгляд на небо, зная, что восхититься этой красотой удастся лишь позже, проецируя воспоминания сегодняшнего дня.

***

До жути смешно и иронично. Когда воспоминания стали вызывать больше эмоций, чем настоящее? Возможно, как только начал жить в своих мыслях. Почему так хочется домой? Наверное, потому, что там не нужно играть. Как почувствовать себя живым? Не знаю, спросите позже. Тот взгляд, то искреннее счастье на его лице. Тендо — тот, кто до сих пор находит в потухшем костре ещё тлеющий уголёк, и изо всех сил машет руками, стараясь вернуть пламя. Кажется, у него получается. Наверное, он бы хотел с ним увидеться. Прямо сейчас, ни минутой позже. Он как звезда, которую на чёрном ночном небе заметишь не сразу, но стоит присмотреться — и улыбка сама появляется на лице. Словно берёт гордость. Хочется кому-то показать, но в то же время желания делиться этим счастьем ни с кем нет. Свет в прихожей, что зажёгся слишком неожиданно, заставил подняться с кровати и нехотя побрести в коридор. Гостей он не ждал: дверь, видимо, закрыть забыл. Страха перед неизвестным не было — ему давно уже плевать на свою безопасность. Разве что, досадно стало, что незваный гость впервые за долгое время прервал поток приятных мыслей. — Вакатоши, я не оставлю тебя здесь. От собственного имени бросает в дрожь. Особенно, когда его произносит до боли родной голос. И больно не от отклика, а от невыносимой далёкости, от глубокой бездны, из которой по толстым бетонным стенам желанное «Вакатоши» раздаётся настолько громко, но даже так звучит слишком тихо. Кровавые потёки на душе отдают металлическим привкусом во рту. Мерзко. Хочется блевать. Хочется опустошить, но не содержимое желудка, а то, отражением чего являются глаза, огонь в которых уже тускнее подьездной лампочки. Внутренний запал, которым так восхищается Ушиджима, на самом деле является обычным фонариком, коим можно осветить лишь дорогу на ближайшие пару шагов, дабы не споткнуться о жалкий корешок, что торчит из-под земли и норовит повалить на сырую землю. Но каждый раз, когда они вместе, белый свет становится всё ярче, пробивая путь им обоим, показывая, что они ещё способны идти дальше. Темнота внутри Вакатоши пугает до мурашек. Вот-вот оттуда выпрыгнет что-то страшное, словно тысячи чёртиков, что сидели там слишком долго. Но Тендо готов приютить их всех у себя, ведь знает, что его тьма способна поглотить ещё столько же, лишь бы они перестали точить свои когти о большое, но такое слабое сердце. Хочется взять керосиновую лампу и зажечь её самым сильным огнём, чтобы каждый уголок был одарён светом и теплом. Глубина, на которой уже долгое время покоится Сатори, больше не настораживает. Ведь теперь он там не один. Всего на пару метров ближе к поверхности он сумел разглядеть знакомую спину, что одновременно вгоняет в тоску и даёт мотивацию выбраться, хотя бы для того, чтобы подтолкнуть темноволосого ещё раз сделать вдох, и, держась за край огромной футболки, дабы не отстать, вместе доплыть до берега, от которого их унесло течением. Слова о том, что Тендо ни о чём не догадывается, были бы чересчур комичны и неправдоподобны, так что лучше умолкнуть. Лучше без лишних речей совершить тот самый толчок, задать направление ветру, который будет дуть в затылок, освежая разум и оставляя желание идти медленно где-то там, позади, заставляя перебирать ноги быстрее, рыская в кармане в поисках ключей от дома — внутреннего спокойствия. Кто-то сменил замки, и он видит, как большая ладонь больше не держит связку со смешным брелком, тупо пялясь на звонок, так и не решаясь нарушить тишину раздражающей трелью — всё равно не откроют. Но есть приоткрытое окно, в щель которого Вакатоши вряд ли удастся пролезть, и Сатори готов, как змея, обтекая все припятствия, пробраться внутрь и взломать замок старой шпилькой, что не подходит лишь к его собственной двери. И пошло оно всё к чёрту, они выбьют их. Проломят огромную дыру в деревянных препятствиях. Войдут внутрь самым широким шагом. И плевать на вывихнутое плечо. Ведь как говорила Ушиджима-сан: «Главное — делать всё с любовью».