Неоконченный реквием для полуавтоматической винтовки

«Sie träumt von der Welt in der man sie versteht

In der ihre Worte und Taten nichts zählen Ein sicherer Ort ist, wonach sie sich sehnt Doch heute ist für sie ein dunkler Tag»

— Kool Savas,

Aghori

      Пахло гарью. Усталость накатывала постепенно — то импульсами, будоража каждый отдельный нерв, то волнами, накрывая весь организм целиком. К горлу с четкой, как у маятника, периодичностью подступал ком, словно в крови играла порядочная доза дешевого, как побрякушки из ломбарда напротив их дряхлой квартирки (куда так часто наведывался любимый братец, тщетно пытаясь выудить тот самый заказной портсигар), алкоголя.       Эрен долго учился пить, так, чтобы не блевать, не сыпать из глаз фейерверками, которые отпечатывались на роговице следами грязных пальцев на зеркале. Учился останавливаться в момент, когда начинал превращаться в животное. В животное, которое мог разглядеть в себе сам.       Зик рассказывал, как тот орал на свое отражение. Неразборчиво, громко, до скрежета окисленных слюной зубов и пучков вырванных с корнем грязных, длинных, тонких и жидких, как нитки, волос. Эрен делал вид, что не слушал, или слушал, но без особого интереса, словно рассказывали про какого-то другого Эрена Йегера, живущего в десяти минутах ходьбы от великолепной пивной со странным названием «Paradies», но жрущего с упорством агитатора НДПГ паленую русскую водку, которую не рискнул бы глотнуть даже пьянчуга Ханнес (а уж он, казалось, лет так десять назад обрел иммунитет ко всем подобным ядам и одновременную жажду распробовать каждый из них). На самом же деле Эрена сковывал страх. Он не знал, что старший брат уже очень давно заметил и тремор, и шрамы, розоватыми полосками опоясывающие его трясущиеся руки, и сожженные солью большие ядовито-зеленые, вечно слезившиеся глаза.       Эрен поежился, равнодушно оглядел террасу. Бездыханные тела с вышибленными мозгами уже давно перестали вызывать в нем отвращение. Это же не очередная насильно опрокинутая стопка, содержимое которой обжигало каждый миллиметр горла, трахеи и всего того, что шло дальше (он никогда не учил биологию). Тут все в тысячу раз проще — надо лишь научиться точно подмечать момент, когда живые, полные сил и желаний люди превращаются в кожаные мешки, доверху набитые костями и разлагающимися органами (вместо глаз у них маленькие замыленные стеклянные шарики).       Каждый со своим характером, со своей уникальной историей. Каждый — в центре необъемлемой, невидимой паутины, в которой без особых сложностей угадывались чьи-то лица, обрывки фраз, ощущения, что всплывали в сознании безмолвными фантомами и обжигали секундными прикосновениями. Каждый, вне зависимости от того, хотел или нет, — часть огромного механизма жизни; маленькая, но значимая шестеренка. Эрену всегда было неиронично плевать, как они работают и к чему приводят его действия. Он просто хорошо делал сложную работу, за которую щедро платили. Знал, что когда-нибудь придет и его время, и в этот такой же обычный, как и тысячи других день, он ни на секунду не опечалится, узнав, какая участь предписана Эрену Йегеру. Все умирают, кто-то раньше, кто-то позже. Это совсем не имеет значения.       Йегер крепче сжал рукоятку «Вальтера», окинул внимательным взглядом террасу. Подумал, зачем людям столько пустого места, и тут же перевел прицел на одно из кресел, из-за которого внезапно донесся глухой стук. Напрягся.       Сопроводил глазами медленно вырастающую пред ним фигуру в белом халате. Его обладатель, из-за побледневшей кожи походивший скорее на призрака, чем на человека из крови и плоти, думал застать Йегера врасплох, поэтому поднимался медленно и аккуратно, стараясь не издавать лишнего шума. «Идиот, — подумал Йегер. — Они все идиоты».       Когда тот спохватился, было уже поздно. Раздался хлопок, потом лязг затвора — Эрен без раздумий выстрелил в чужое плечо, заставив человека в халате издать сдавленный вопль, схватиться за рану и шумно упасть на дощатый пол. На мгновение Йегеру померещилось, что старческое тело рассыпалось в прах, словно стеклянный стакан или пепельница, брошенная с небес Господом Богом, обозленным на испорченный вкус сигарет (Эрен чувствовал не раз, как тот тушит об его макушку тлеющие бычки).       Он прищурился и, не опуская ствол, подошел ближе. Теперь мог рассмотреть лицо того, кто значился в его памяти как «Цель: Николай Лобов».       Ничего необычного. Мужчина средних лет с огромной проплешиной, будто выжранной молью, и мерзкими черными усиками, как у таракана, бился в конвульсиях, выкрикивая неразборчивые слова с перебивками на русский мат, и судорожно пытался нащупать место, куда попала пуля. Йегер по-птичьи наклонил голову и несколько долгих секунд смотрел на страдания Лобова стеклянными глазами, а потом резко отвел взгляд, в котором вдруг вспыхнул изумрудный огонек. «Проклятое дитя», — в очередной раз подумал бы суеверный старик из того самого Гессенского ломбарда.       Эрен не запоминал людей. Все равно, что спросить у кассира из «Вальцкицца», не видел ли он короткостриженую девочку с большими грустными глазами и красным шарфом. Слишком много имен, слишком много лиц, слишком много сведений, которые, если тратить на них ресурс и так недоразвитого мозга, рано или поздно сожрут его целиком.       В полуметре от дрожащего тела, там, где пол, выстланный пихтой, переходил в обрамляющую террасу полоску кафеля, лежал заказной револьвер, оформленный в странном стиле, словно мастер попытался завернуть эстетику классического стимпанка в дорогую, оформленную золотом и частичками драгоценных камней обертку. На идеально отполированном стволе удавалось разглядеть даже свое отражение, отчего Йегер намеренно громко хмыкнул.       Лобов не знал, как тот боялся зеркал. Не знал, как выцарапывал два отравленных изумруда из почерневших от времени, копоти и скорби глазниц. Эрен и сам не знал, пока ему не рассказал Зик.       Затрещал наушник. Из динамика послышалось легкое шипение.       — Что ты там возишься? — Голос Зика звучал настолько спокойно и безразлично, что никто, кроме, пожалуй, самого Эрена не смог бы заметить в нем нотки ворчливого недовольства. Старший брат разговаривал так всегда, неважно, читал ли он очередную сводку «Бильд» о чудовищном убийстве главы одной из сотен офшорных компаний или негодовал из-за «сопутствующего ущерба». Зик учил Эрена работать чисто. Эрену было наплевать.       — Рассматриваю трофеи. — Он поднял револьвер с пола. — Почти закончил.       — Можешь забрать его себе... Только меня не убивай...       Йегер вздрогнул от неожиданности и от того, насколько страшно прохрипел эти восемь слов человек в когда-то выглаженном белом халате, теперь помятом и заляпанном грязной бордовой кровью. Он поднялся, подошел к пришедшему в себя Лобову, наклонился над его обмякшим телом и стал сверлить его презрительным, ядовитым взглядом. Мужчина в халате испуганно выпучил глаза, норовившие вот-вот лопнуть от напряжения, окончательно перестал дергаться и крепко обхватил раненое плечо.       — Я одного понять не могу. — Эрен несколько раз эффектно прокрутил на пальце заказной револьвер. — Николай Лобов, один из самых влиятельных людей в кругах русской мафии. — Он показательно отвернулся, как бы указывая на изувеченные тела охранников. — Неужели тебе мало власти и денег, сконцентрированных в твоих вонючих лапах? Обязательно нужен золотой револьвер? Это что-то вроде золотого унитаза, да?       Мужчина продолжал пялиться на Йегера. Кожа его как будто потрескалась и, словно сделанная из фарфора, вот-вот готова была распасться на крупные осколки с четкими краями-лезвиями. Глаза его в свете стилизованных под газовые фонари ламп заполнились желтой гнилью. Усы, до этого казавшиеся весьма ухоженными, теперь топорщились, словно ворсинки обувной щетки. Можно было подумать, Николай Лобов уже умер.       — На самом деле, я понимаю. — Эрен задумался и на мгновение прикрыл глаза. Сделал громкий вдох, почесал лоб. Это походило скорее на разговор с самим собой, чем на диалог с собеседником, от которого Йегер действительно ждал ответа. — Мой отец рассказывал, что вы, русские, все такими становитесь. Как же там было... «Дай человеку власть и узнаешь, кто он на самом деле». Отец тоже был русским, но у него власти не было. К счастью.       Эрен устало, задумчиво закатил глаза. Раздался выстрел.       — Лобов готов, — буркнул Йегер в микрофон, пытаясь хоть немного оттереть запачканную свежей кровью штанину. Он не был брезгливым. Пару лет назад даже не обратил бы внимания на эту мелочь, чего нельзя было сказать о его клиентах.       — Наконец-то, — с тем же безразличием отозвался в наушнике Зик, и было слышно, как тот глубоко затягивается «Чапменом». Слышно так четко, что Эрен скривился.       Он ненавидел «Чапмен».       Очень сложно смотреть на то, что связано с тобой ощущением. Это как повесить над столом картинку с говяжьим стейком — можно бесконечно сверлить его голодным взглядом, представляя, как впиваешься зубами в сочное, равномерно прожаренное мясо, рвешь его, как дворняга, пережевываешь, наслаждаясь каждым моментом, а потом проглатываешь, заливая охмеляющим до головокружения пивом, но этот чертов стейк никогда не окажется в твоей широко разинутой то ли от голода, то ли от удивления пасти. Примерно то же ощущал Эрен, мчась по ночному полупустому шоссе и смотря на ветер. Он чувствовал, как тот трепал куртку, спешно надетую поверх бронежилета, слышал, как свистели его порывы, залетая в щели старого, доставшегося от брата мотоциклетного шлема, но не ощущал свободу, которую несла буря из-за далекого горизонта, из-за облачных замков, почерневших, оскалившихся вспышками молний. Рокот грома пробуждал в Эрене первобытный, давно забытый, погребенный под весом долгих лет борьбы с собой страх, заставляя сильнее прижиматься к мотоциклу и изо всех сил выкручивать регулятор, отчего стальной зверь протяжно ревел и устремлялся вперед с тысячекратным усилием, словно пытаясь обогнать и гром, и ветер, и фиолетовые стрелы молний. По пятам за ним следовал шторм.       Через полчаса черная тень пронеслась через Брюкнерштрассе, разрезав укрытую теплой осенней темнотой улицу (до которой еще не добралась гроза), словно канцелярский нож. В нежно обволакивающем, заботливо обхватывающим за плечи воздухе уже чувствовалось электрическое напряжение, готовое вот-вот разразиться скачущими по невидимым парящим ступенькам синими искрами. Эрен ощутил это только сейчас, когда сбросил скорость, по инерции прокатился бесшумно еще через несколько пустых, озаряемых лишь желтыми винтажными фонарями да мигающими одноглазыми светофорами перекрестков и завернул в чернеющую подворотню.       Стянул с себя шлем. Почувствовал, как волосы встают дыбом (хотя знал, что это абсолютно ложное ощущение). Закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Стал пристально вслушиваться, считая удары пульса. Один, два, три. Сбился со счету, закашлялся, будто курил он, а не Зик. Испуг не покидал его затуманенный рассудок: боязнь быть пронзенным копьем молний насквозь по какой-то никому не известной причине не хотела отступать. Первые мгновения Эрен боролся. Эта борьба разжигала в нем животный азарт, пылающий все тем же изумрудным пламенем. Йегер чувствовал, как оно кусается, обвивает его тело своими дрожащими языками, оставляющими пузырящиеся кислотные ожоги. Он стоял так целую вечность, ожидая приближения чего-то поистине ужасающего. Казалось, сама древняя Тьма вырвалась из-за врат, сокрытых за семью печатями Греха, и прямо сейчас пожирала не только пригород Франкфурта, но и весь материк целиком.       Сам Эрен, конечно, таких аналогий не проводил. Он бы скорее сравнил это чувство с побегом от стаи дворовых собак, захлебывающихся чудовищным, давящим на мозги лаем, которые в любую секунду могли настигнуть свою жертву и разорвать ее зад в кровавую кашу. С ним такое случалось не раз.       По ночному небу прокатился рокот, вдарив своим тяжелым молотом прямо по жалкой человеческой тушке и прибив ее к холодному асфальту. Эрен очнулся, торопливо натянул шлем обратно и выкрутил рукоятку регулятора, отчего мотоцикл взревел и встал на дыбы.       Йегер исчез в темноте недостроенной сети подземных туннелей до того, как первая капля ударилась о землю, и глухо усмехнулся, как усмехается мальчишка, в последний момент выпрыгнувший из-под поезда. Сегодня ночью Эрен Йегер обогнал бурю.       — Прогулки на свежем воздухе это, конечно, круто, — Зик развернулся на кресле, сменив объект своего созерцания с мерцающих экранов мониторов на долговязую фигуру в черной мотоциклетной куртке, — но ты, вроде как, на работе. Упускаешь время — упускаешь заказы. Упускаешь заказы — упускаешь деньги.       — Деньги, — как зомби повторил Эрен, снимая с себя один слой одежды за другим.       После того как остался лишь в сером обтягивающем комбинезоне, он устало грохнулся на грубо сваренную железную табуретку.       Зик неторопливо стряхнул пепел прямо на бетонный пол. Эрен знал, что с момента их последнего разговора он выкурил еще несколько сигарет. Его всегда забавляло, как старший брат сокрушался, в очередной раз подсчитывая, сколько денег уходит на табак, но ничего не мог с собой поделать. И, обменяв мятую купюру в сто евро на блок «Чапмена», он тут же рвал целлофан и вытаскивал из красной пачки отдающую приторным ароматом папироску. Зик уничтожал сигареты быстро. Слишком быстро, чтобы дожить до счастливой старости.       — Да, деньги, — он с усилием вдавил бычок в пепельницу, которую сам не так давно чистил до блеска, — на которые мы покупаем все это.       Зик вяло обвел рукой все помещение, указывая, по-видимому, на пестрящий разноцветными огоньками моноблок, казавшийся избыточно огромным; на мотки проводов, напоминавших фантастических змей, свернувшихся в клубки и терпеливо выжидающих своего часа, чтобы сожрать зазевавшегося гостя; на несколько широкоформатных мониторов, каждый из которых был мечтой любого немецкого школьника и как минимум поводом для гордости среднестатистической франкфуртской семьи. Взгляд его остановился на большой стальной двери, измазанной ломанными желтыми линиями краски из баллончика. Линии эти складывались в едва читаемое «excalibur». Зик кисло улыбнулся. Он был готов поспорить, что это самое сложное слово, которое Эрен знал. Кельтские мифы творили чудеса.       — Но тебе повезло, что у тебя есть такой заботливый брат, — Зик сдался, вновь оставив надежду переиграть зеленоглазое чудовище в гляделки и вызвать хоть какую-нибудь реакцию. — поэтому я, как и подобает оператору «Водафон», ответил на все поступившие нам звонки. На звонок, — осекся старший Йегер.       Он хотел было продолжить, но Эрен, до этого не подававший никаких признаков жизни, как ни в чем не бывало перебил:       — Расскажи еще про отца.       В воздухе повисла гробовая тишина. Белые лампы, от света которых рябило в глазах, резко потускнели. Бетонные стены, ровным счетом как и потолок, сдвинулись. Глубоко в туннелях, там, откуда тянулись корни самых страшных городских легенд и крипипаст, зловеще завыл свою похоронную песню ветер. Зик поежился. Снял очки, протер их, устало вздохнул, несколько раз провернулся на кресле вокруг своей оси.       — Да что тут еще расскажешь...       Зик мало о чем по-настоящему жалел. Например о том, что Эрен не успел спросить у отца все сам.       Григорий Егерев был личностью весьма неординарной. Этой фразой можно было бы, наверно, описать всю его жизнь, но старший сын — в прошлом Евгений Григорьевич Егерев, или просто Женька — знал о раннем ее периоде чуть больше, чем ничего.       Восемнадцатилетний Гриша, выросший в семье ярых патриотов (зрителей «России Один»), поступил в Первый Московский Государственный Медицинский Университет имени Сеченова. Именно здесь, как считал Зик, началась его настоящая жизнь. Пока одногруппников интересовали различного рода «увеселительные» препараты, Егерев думал о том, как превратить разрушающий, обращающий целые миры яд в лекарство. Лекарство для его кошелька. Так вышло, что от природы он был одарен рассудительностью и умением извлекать выгоду из всего, что происходило вокруг, будь то благословление в виде облачного колодца или проклятие, посланное самим дьяволом, что решил вдоволь позабавиться после очередной опрокинутой стопки. Йегеру было плевать, и наплевательство это передалось его сыновьям — Жене, который никогда не видел свою мать вживую, и Эрену, ребенку от неотразимой немки Карлы, ставшей второй женой Григория вскоре после его побега в германские земли. Много лет прошло, прежде чем отец семейства приоткрыл завесу тайны его темного прошлого.       Гриша был наркоторговцем. Не таким, конечно, как Пабло Эскобар или Фрэнк Лукас, но имевшим, как говорится, определенное влияние в определенных кругах. Он считал, что тот, кто принимает яд добровольно, сам повинен в своих страданиях. «Нет смысла жалеть душу, что отдалась дьяволу». Зик находил в этих словах долю правды, но никогда отца не оправдывал, потому как в конечном итоге по иронии судьбы за его грехи пришлось расплачиваться всей семье. Если их вообще можно было назвать семьей.       Россию младший Егерев помнил ощетинившейся, озлобленной, холодной, но какой-то родной, как мать, что избивает своих детей и за любой проступок лишает ужина, приковывает наручниками к батарее, ставит в угол, бьет головой о стену, пачкая обои липкой, тягучей кровью. Детство у него ассоциировалось почему-то с пробирающей до дрожи зимой, горькими сигаретами и вечно сбитыми костяшками пальцев. Много чего пережил тогда еще тощий, высокий, вечно уставший, но ушлый Женя. Эрену он рассказывал гораздо меньше. Младший брат перенял от него любовь к русскому рэпу, мату, водке и многому из того, что принято называть «клюквой». Зик не находил в этом ничего из ряда вон выходящего, наоборот, жалел, что Эрен знал о его родине лишь по приукрашенным метафорами рассказам да по засвеченным фотографиям. Все это образовывало яркую, но размытую картину, которую хорошо было бы прояснить, да вот только Зик почему-то не мог. Думал, что у них еще полно времени, и очень страшно ему становилось, когда понимал, как много уже прошло и как мало осталось.       — Папа ведь сбежал из России, да? — Эрен, не меняясь в лице, сказал это, словно преподаватель университета, задающий наводящие вопросы.       — Сбежал, — Еще немного, и голос Зика показался бы виноватым, но Йегер сумел удержаться на тонкой грани между сыном, оправдывающим отца, и спокойным рассказчиком, выдерживающим между предложениями длинные театральные паузы и оживленно жестикулирующим во время своего повествования.       Эрен понимающе покивал. Он напомнил Зику китайского болванчика, такого же, как подарил ему на пятый день рождения отец. У Эрена сейчас были такие же пустые глаза, и, честно говоря, его брат очень хотел бы увидеть в них танцующие зеленые огоньки. Прямо сейчас.       — Кто-то звонил? — вновь невпопад спросил Эрен. Зик не знал, о чем он сейчас думал. Не знал, какие усилия прилагал, чтобы найти оправдание Грише в генетическом коде распластавшейся далеко на востоке страны. Не знал, что не дает ему пустить себе пулю в лоб. Эрен и сам не знал. Он покачался несколько мгновений на табуретке, затем резко встал и зашагал в сторону импровизированной «жилой зоны», представлявшей из себя что-то вроде небольшой, но уютной самодельной комнаты, оборудованной всеми необходимыми удобствами (даже излишними, учитывая, что Эрен крайне редко подвергал себя водным процедурам).       — Да, клиентка. Криста Ленц, Франкфурт. Попросила встретиться лично. — Зик уже совсем ничего не понимал и старался просто подыгрывать брату. Он, как и Эрен, слишком устал для того, чтобы разбираться в происходящем. А разобраться стоило. Лет так пять назад.       — Франкфурт, — уныло повторил Эрен, и это из последних сил выдавленное им слово растворилось среди чернеющих где-то над их головами распорок и бездонных вентиляционных шахт.