Юность

Так холодно не было давно, наверное, никогда. Пальцы было больно сгибать, их покалывало от малейшего касания. Ненавидеть осень уже давно стало привычкой, причины теряются в сухой, почти развалившейся в желтых красках, листве. Воздух вульгарно пробирается под одежду, хватает за самые противные мысли и заставляет вглядываться в самые темные места этих дум. Осень слишком простодушна и безразлична, чтобы видеть. Саша молча наблюдал. Ровно так же, как наблюдал все свое существование — визуальное обилие выбора сводилось каждый раз к одному единственному «верному» варианту, вычеркивая все остальные. Он оказался заперт в своем же сознании совместно с пониманием, что жизнь и не предоставляла ему возможности выбирать. Его мнение не учли. Жизнь играет с ним, заранее вручая ему полное неумение в играх. Он почти что радовался. Впервые юноша чувствовал несправедливость. Это же нечестно. Это ощущалось где-то внутри, на много глубже чем пластмассовое сердце и выдуманная душа. Это было тяжелое, невыносимое чувство, пытающееся вырваться наружу. Он тонул, захлебываясь в собственных оправданиях и игнорировании реальности. Еще чуть-чуть и он бы смог почувствовать этот пронизывающий холод ноября. Но как и все, как самый обычный и честный — юноша плюет на что-то живое в своей голове. — Эй, ты чего там застрял? Женя смотрит на него краем глаза, повернув лишь голову в сторону парня — этого хватает, чтобы увидеть совершенно пугающий вид. Его спутник совсем потерял себя: лицо такое чистое и пустое, кажется совсем прозрачное. Саши уже почти нет — забавно. Его глупая осенняя рубашка, кою он по своему обычаю накидывал на футболку, нынче совсем потрепалась. Скоро и она не понадобится. Женя абсолютно точно испугался, когда почувствовал тянущуюся нить боли в сердце. Боль забывается, и эта тоже, наверное, забудется. Он смотрит каждое утро в зеркало, и уже давно там не он, коего так любила жизнь — там пусто, там почти то, что он мог назвать смертью. Теперь там Саша. Его имя насмешливо сбегало с губ. Они идут друг за другом, зная, что путь к погибели прокладывается именно их безмолвной, дышащей осенью, верой в беспомощность. Два испорченных существа прицепились друг к другу, надеясь спасти хотя бы не себя. — Прости, я идиот, — сказал как-то Женя, сидя с парнем в каком-то дешевом кафе с сальными столами, которые блестели, стоило свету совсем немного попасть на их поверхность. Атмосфера черно-белая, такая пыльная и банальная. — Порядок, ты же знаешь, — Саша опустил вилку, отводя взгляд, на самом деле понимая, что все далеко не в порядке. Женя упертый, лезет куда не просят, а потом бегает как ужаленный со слезами, прося о помощи. И сейчас он не поверил, он знал, что стоит лишь ему отвернуться, как Саша найдет очередную вещь, которую можно от него утаить. — Может, наплевать на все? — юноша закрыл лицо руками; ему действительно было стыдно. Очень. Уши покраснели, а блестящие, красивые слезы окрасили голубые глаза в самый глубокий из оттенков, затмевая любые сомнения. Затмевая своим существованием мир, знаменуя никчемность простоты и низости. Саша видел его бессилие и свое в придачу; забыться было действительно неплохим вариантом. Душевно опустошенный студент и едва закончивший школу мальчишка сошлись в одном единственном желании стать друг другу ближе, чтобы забыть весь мир. Чтобы забыть себя, чтобы забыть мир, чтобы забыть... Тонуть друг в друге оказалось куда приятней, чем утопать в безразличии жизни. Любить друг друга, хоть и искусственно, было красивей чем, умирать на глазах у одиночества. *** Женя почти полюбил его. Он почти вверил ему свое сердце, прекрасно помня, зачем все это случилось. Почти. Он всегда касался его без оглядки страстно, пылко, как и он сам. Он любил его любить, это было приятно, ощущать жгучее желание все законить прямо сейчас. Его чистая красота, аккуратная и неидеальная — любимое прибежище Саши. Волосы у Жени очень мягкие, такие темные, что спокойно становилось, словно погрязаешь в умиротворении. А у юноши уже появилась дурацкая привычка делать косы из его длинных локонов. — Когда же это закончится? — Жене было весело, почти до мурашек, понимать, что все закончится плохо. Это как особый вид самоубийства знать, что погибель, хоть и косвенно, придет по твоему зову. Очертания его обнаженного тела, всегда были чем-то изящным и преисполненным смысла. Он изящен как сама история. — Вероятно, совсем скоро, — Саша улыбался. Ему было больно всего малость, всего мгновение, всего один вздох. Умирать в объятиях друг друга стало лучшей казнью, которую придумывала судьба. Да и они в целом остались довольны. Жалко, что всем наплевать. Женя нежно поцеловал его в шею, утыкаясь в нее носом, ощущая запах благовоний, словно впитывая все его существо, потому что единственное, чего он не хочет забыть после, так это Саша. До щемящей боли в легких, до мурашек на спине и покалываний в носу, чутко гладит его по спине, чувствуя, как саднит шея от преданных в руки страсти поцелуев. Саша оставался всегда таким заботливым и внимательным, что вовсе не верилось, что все это напускное. Да и он сам не верил в то, что разыгранный спектакль станет таким правдоподобным и правильным. Касания юноши нравились ему до чертиков, нравились его умелые поцелуи, нравились его объятия, нравился он. Он был готов преподнести ему свою душу, когда Женя заметив, что был резок или невнимателен, заключал его лицо в ладони и целовал неизменно в губы. — Зачем все это? — мальчишка вглядывался в его очаровательные глаза, приковывающие внимание только к себе, понимая, что ему никуда не уйти. Саша хрипло посмеялся, почти как промурлыкал — Женя вновь почти влюбляется. Тот обнял его, закрыл глаза и, получая удовольствие от близости тел, проговорил: — Сам не знаю. Было ясно, что оставалось совсем немного, но печально совсем не было. Даже иначе — прекрасное времяпрепровождение до развязки стало замечательной точкой. Оба должны погибнуть от рук прекрасного уныния молодости, юности и не удачного времени. Им не повезло.