Это беда поправимая

      Тик-так, тик-так, тик-так, - фиолетовые глаза внимательно наблюдали за мерно раскачивающимся маятником в старых часах, купленных, насколько помнил Иван, еще его прабабкой. Как ни странно, они все работали, пережив не одно поколение, и даже не два.       Вспомнив о родителях, молодой человек грустно усмехнулся и перевел взгляд на книгу, лежащую у него на коленях и уже часа полтора как забытую. День сегодня определенно был не самый лучший – начался он с того, что Брагинский, перебираясь с кровати на коляску, немного не рассчитал расстояния и повалился на пол. Только выдержка, сильные руки и просто ослиное упрямство заставили его подняться и повторить попытку, уже более удачную.       Последние два месяца это было для него нормой. За последние два месяца он привык к тому, что ноги его не слушаются, даже не ощущаются. И поэтому он уже и не был готов почувствовать легкое покалывание, что складывалось ощущение, будто бы он просто отморозил ноги, и скоро это пройдет. С одной стороны, чувствительность возвращалась – прекрасный знак, но с другой... Иван тяжело вздохнул.       Если все станет как раньше – он снова потеряет последнюю краску в своей жизни. Ярко-алую краску с наглой, но будто бы смущенной улыбкой. Краску, появившуюся в его жизни ровно через неделю после аварии. Изначально Брагинский даже не понимал, почему Гилберт помогает ему, появляясь в маленькой квартирке (в которой, однако, на счастье Ивана, были широкие проемы), едва ли не чаще, чем сестры.       Ольга с Наташей – отдельная история. Перебивая друг друга, они говорили, что будут жить с ним, помогать по хозяйству, помогать передвигаться... Но их пыл остудил сам Брагинский, которому отчаянно не хотелось быть для кого-то обузой. Всю жизнь он боялся этого, и, словно в шутку, судьба решила подвергнуть своего подопечного именно этому испытанию. Несмотря на то, что сестры, скрепя сердце, согласились не переезжать к нему, - тем более, у Оли уже была своя семья, - они заходили не меньше двух раз в неделю, снабжая брата продуктами и стараясь приготовить ему приличной еды, чтобы набирался сил. А когда он пытался всучить им деньги в компенсацию потраченных, почти всегда получал любяще-слабый подзатыльник и сердитый взгляд.       Гилберт приходил чаще – через день, иногда даже каждый, если выпадала свободная минута. Обычно он приносил какой-нибудь диск, тортик или пирожные к чаю, - Ивану был категорически противопоказан кофе, - и проводил два-три часа с тосковавшим по общению Брагинским. Он никогда не говорил, почему делает это, да и, честно сказать, Иван даже не помнил, как они познакомились. Может, дело в аварии? Может, это Байльшмидт вызвал скорую? Может, это он благим матом орал на нерасторопного врача из ближайшей клиники? К сожалению, воспоминания о том дне напрочь стерлись из памяти, не соизволив даже оставить какой-либо зацепки.       Заскрежетал замок двери в коридоре, заставив Ивана дернуться от неожиданности. Книга соскользнула на пол, приземлившись с тихим стуком.       - Оля? – вообще-то Брагинский никого не ждал, поэтому так и удивился. Не став дожидаться ответа, молодой человек наклонился, желая поднять книгу, дабы не выставить себя растяпой, но ведь именно таким он и был, поэтому, на секунду замешкавшись, неуклюже свалился с дивана на пол. Второй раз за день!       Тут же в проеме появилась донельзя довольное бледное лицо. На губах его хозяина сверкала почти торжествующая улыбка, а в алых глазах плескалась гордость за себя. Однако, увидев сидящего на полу растерянного Брагинского, он тут же подскочил ближе и, схватив за предплечья, резко подтянул вверх, усаживая на диван.       - Ты совсем сдурел, Иван-дурак?? – грозно, не замечая тавтологии, спросил Гилберт и осмотрел комнату. Так и есть – коляска, видимо, откатилась, потому что стояла далеко от Ивана. Потому-то тот и торчал на диване чертову тучу времени.       - Нет, просто у меня книга упала... – немного растеряно хлопая глазами, пояснил молодой человек и ткнул пальцем в сторону пола. – Ты сейчас на ней стоишь.       Байльшмидт поспешно отскочил и, виновато улыбнувшись, сам поднял томик. При падении тот не закрылся, и Гилберт смог увидеть, что там было написано. Вообще, в русском языке он разбирался неплохо, будучи от роду немцем, но классика давалась ему тяжело. Первая же строчка гласила «Ну, это беда поправимая. Теплое участие сильного, богатого человека...»*. Неожиданно для себя, Байльшмидт нахмурился, сам едва не выронив многострадальную книгу обратно. Он что, издевается? – подумалось Гилберту, но он тут же убедил себя, что этот наивный ребенок, коим являлся Брагинский, пока еще не научился получать удовольствие от чужих не́удовольствий.       - Горе луковое, вот что с тобой делать? – нахмуренность прошла, уступив место на удивление искренней, хотя и едва заметной улыбке. – Угадай, что я принес?       Иван окинул заинтересованным взглядом гостя, в руках которого был черный непрозрачный пакет, определенно чем-то наполненный. Чем-то небольшим, да и, вроде бы, там находилось как минимум два предмета. Но все же было трудновато определить, что там лежало.       - Не представляю.       - Та-дам! – еще шире улыбнувшись, Байльшмидт достал из пакета баночку с малиновым вареньем и тут же вручил ее хозяину квартиры.       Тот сначала даже глазам не поверил, повертел банку перед глазами, рассматривая в разных ракурсах, на свету и против него. Все указывало на подлинность угощения.       - Где ты его достал? В магазинах оно просто не появляется! – с загоревшимися радостью глазами выпалил Брагинский, порываясь прямо сейчас открыть банку.       - Секрет фирмы, - насмешливо ответил Гилберт, поспешно отбирая ее. – Подожди ты, заляпаешься же! Сейчас чай заварю.       Он вышел из комнаты, и через пару мгновений Иван услышал шум на кухне. Он с какой-то грустью посмотрел на коляску, до которой дотянуться точно не смог бы, и был готов уже проклинать свою глупость. Но Байльшмидт вернулся и, в мгновение оценив настрой Брагинского, быстро подкатил «авто» ближе к нему и даже ненавязчиво помог пересесть.       Первое время, еще не привыкнув к новому знакомому, гордый Иван отказывался от помощи, даже отбивался, но прекратил спустя парочку не самых удачных приземлений, после одного из которых Гилберту даже пришлось приводить его в себя и, покопавшись в аптечке, не найдя там ничего толкового, сбегать в ближайшую аптеку и купить там перекись водорода, а после еще и обработать полученную ссадину. Это было где-то на третьей неделе «притирки», когда Иван привыкал к своему новому положению и неожиданно появившемуся другу. После этого случая попыток вырваться не было, а аптечка в доме значительно пополнилась.       Байльшмидт предусмотрительно не стал помогать Брагинскому передвигаться по дому, потому что прекрасно знал, что того долго будет мучить гордость. Эту понятливость Иван в нем ценил и даже не скрывал этого.       Оказавшись на кухне, где как раз вскипел чайник, Гилберт не удержался и все-таки помог Ивану подобраться к столу, ответив на возмущение: «дубина, ты мне просто путь загораживаешь». Тот не нашел, что ответить, но все же немного недовольно посмотрел на хлопочущего на чужой кухне Байльшмидта. Вскоре недовольство сменилось интересом, а после и еще чем-то, что описать довольно трудно. Брагинскому было слишком привычно, что кто-то не из семьи заботится о нем, но по-своему приятно.       Вскоре Гилберт закончил с заваркой чая и поставил две одинаковые кружки на стол. Следом туда отправилась сахарница, а за ней и банка с вареньем и свежая булка. И не простая булка из магазина, - Иван побоялся даже представить, сколько она стоит. Но, насколько он помнил, выпечка эта действительно невероятно вкусная.       - Я не ждал тебя сегодня, - проглотив кусок бутерброда, щедро сдобренного вареньем, заметил Иван. Он не отрывал от Байльшмидта подозрительный взгляд. – Да и ты не предупредил. Что-то случилось?       Внимательно слушавший Гилберт просиял, вспомнив цель своего действительно неожиданного визита. В самом деле, он не планировал сегодня тащиться через половину города сюда, но, когда он решил позвонить лечащему врачу Брагинского и узнал одну новость, уже через час отправился в путь, перед этим решив все насущные вопросы.       - Случилось. Я звонил твоему врачу, он сказал, что к тебе возвращается чувствительность, - жизнерадостно начал он, не замечая, что на лицо собеседника пала легкая тень. – Теперь можно провести операцию, и тогда совсем скоро ты сможешь ходить. Я уже все оплатил, так что примерно через недельку ты...       - Нет, - неожиданно твердо перебил Иван. Брови его сдвинулись к переносице, а губы едва заметно дрогнули. – Я не хочу.       - Что? – Байльшмидт прямо-таки опешил, с недоверием глядя на собеседника. – Ты сдурел? Не хочешь ходить? Не хочешь, чтобы все было, как раньше? Хочешь продолжать гонять сестер в издательство, чтобы сдавать статьи??       На пару минут в кухне воцарилась такая тишина, что было слышно, как где-то рядом пролетела муха. Взгляды Ивана и Гилберта скрестились и пытались победить один другого, но никто не был намерен проигрывать в гляделки. Наконец, Брагинский сдался и опустил голову, резко проводя руками по лицу.       - Гилберт, какой ты иногда глупый... Я же знаю, что это ты сидел в той машине. Возвращается не только чувствительность, но и память. Я знаю, что это ты даешь деньги моим сестрам, я догадываюсь, сколько стоит прием у моего врача, хотя все меня убеждают, что это бесплатно. Я с самого начала догадывался, что ты приходишь не из жалости, потому что иначе я бы тебя за порог не пустил. И я знаю, что ты приходишь только из чувства вины, не спросив меня. И еще я понимаю, что как только все кончится, - ты исчезнешь, забудешь всю эту возню со мной, как страшный сон. А я не хочу этого. Ты нечасто интересуешься моим мнением, но сейчас это мое эгоистичное желание – будь рядом, как можно дольше.       Байльшмидт сосредоточенно слушал эту отповедь, даже не думая перебивать. Слишком долго Иван молчал. Даже сейчас он сказал не все, - только то, что мог себе позволить.       Когда Брагинский замолк и обессиленно уставился на Гилберта, ожидая ответа, тот на несколько мгновений замялся. Понял, о чем-то русский упрямец умолчал, но ведь не скажет, пока не услышит ответ.       - Иван-дурак, - снова сказал Байльшмидт, разглядывая его напряженное лицо. Брагинский чего-то ждал, надеялся в глубине души, но в то же время был вроде как готов к тому, что ничего не свершится. - Операция уже оплачена, все спланировано, не заставляй врача жалеть, что он потеснил пару человек.       Замолчав ненадолго, Гилберт увидел мелькнувшее на дне сиреневых, невероятно красивых глаз разочарование и плохо скрытую обиду. Словно ребенок, которого оставила любимая няня, когда подошел к концу ее рабочий день. До этого опиравшийся локтями о столешницу и незаметно для себя наклонившийся ближе Иван резко отстранился и прикрыл глаза, будто смиряясь со своей участью.       - Но даже после операции я буду приходить. И когда ты выздоровеешь – тоже, - добавил вдруг Байльшмидт.       В глазах, снова обращенных на него, ярким огоньком полыхнула надежда, но Брагинский быстро взял себя в руки, стараясь принять равнодушный вид.       - Зачем? – никак не выделяя вопрос интонацией, изрек он через несколько секунд.       Гилберт ответил не сразу. Только сейчас он увидел в уголке губ Ивана каплю варенья, очевидно, самим владельцем этих губ не замеченную. Перегнувшись через столик – благо, он был довольно небольшим, – Байльшмидт аккуратно вытер ее подушечкой большого пальца, все это время пристально заглядывая в глаза Ивана. Правильно поняв выраженные в них эмоции, он не стал убирать руку, и Брагинский, на миг забывшись, подался вперед, прижимаясь к прохладной ладони, как кот, который ластится к хозяину. Но тут же отдернулся, ругая себя за легковерность. А отдернулся слишком сильно, - коляска качнулась назад и, побалансировав с секунду на задних колесах, опрокинулась вместе с удивленно вскрикнувшим Иваном.       Гилберт тут же подскочил и, обогнув стол, присел на корточки, помогая Брагинскому приподняться. На его вопросительный взгляд Байльшмидт коротко хихикнул. Быстро поставив коляску в нужное положение, он осторожно подхватил Ивана и усадил на место.       - Не шугайся. Видимо, разбитое лицо мне больше не грозит, так что позволю себе наглость, - Гилберт ухмыльнулся и наклонился, намереваясь чмокнуть в щеку, но Брагинский быстро сориентировался и, чуть повернув голову, обхватил Байльшмидта за плечи, не давая отстраниться, уже сам осторожно, словно спрашивая разрешения, поцеловал в губы. Тот ничуть не сопротивлялся, даже наоборот – принялся яростно отвечать.       Увлекшись делом, молодые люди и не услышали хлопка незакрытой двери, как и недовольного бормотания из разряда «не при коммунизме живем».       - Ваня! Як ні... соромно?? Ви що тут робите?? – но вот звонкий голос все же заставил Гилберта прямо-таки отскочить от Брагинского. Тот виновато посмотрел на сестру и привычно улыбнулся.

Два месяца спустя.

      - Ну же, давай! Иди ко мне! Великий верит в тебя! – подбадривал Гилберт, призывно раскинув руки.       Иван упрямо поджал губы, стараясь не показывать, как тяжело ему дается каждый шаг. Костыли были отложены в сторону, - уже целую неделю Брагинский занимался тем, что час-полтора пытался ходить сам, без поддержки. Сначала выходило совсем плохо, но с каждым днем он стоял все тверже, а шаги были все увереннее, несмотря на сильную боль.       - Садист белобрысый, - беззлобно хмыкнул Иван, когда дойти оставалось буквально пару шагов, но Байльшмидт резко отступил назад, увеличивая расстояние.       Такая игра продолжалась уже минут двадцать, и Брагинский успел обойти почти всю комнату. Во время очередного поворота он все-таки немного не рассчитал силу и, пошатнувшись, стал падать. Но Гилберт, наученный горьким опытом (уже месяц он жил у Ивана, пока в его собственном доме велся ремонт – туда они собирались перебраться позже), успел вовремя если не остановить падение, то сделать его наиболее безболезненным, благодаря чему оба завалились на жалобно скрипнувший диван.       - Ты молодец. Скоро совсем сможешь нормально ходить! Вот тогда-то мы сыграем в догоняшки... – мечтательно протянул Гилберт, утыкаясь лицом в грудь Брагинского.       - А ты хочешь побегать? – насмешливо ответил тот. – От меня не сбежишь, так и знай. Как только смогу толком управлять нижней частью туловища...       - Знаю я, что ты там хочешь, вон, уже пару раз стояк был, - Байльшмидт подленько захихикал, глядя, как Иван заливается краской.       - Это ты все виноват, - недовольно буркнул он, демонстративно отворачиваясь.       - Но это же хорошо. Как-никак, организм работает и возвращается к жизни! – снова засмеялся Гилберт. Он настойчиво повернул лицо Брагинского к себе, обхватив пальцами его подбородок, и накрыл его губы своими. Иван ради приличия секунд десять игнорировал поцелуй, но все-таки сопротивляться было мучительно сложно, да и не хотелось, вообще-то.       - Подожди месяцок, пока я окончательно в форму приду. Там ты у меня попляшешь! – слегка отстранившись, заявил Брагинский и продолжил прерванное занятие. ________________________ * - Строка взята из пьесы Островского "Бесприданница".