Прощение

Тик-так… Громкие, а в этой тишине, пожалуй, просто оглушительные щелчки угловых деревянных часов раздавались, а потом глухо умирали возле застеклённых закрытых окон. Широкие, но свет сейчас не пропускают. Вроде только шесть, а уже темно. А чего удивляться, декабрь на дворе, как-никак. Желтый свет люстры покрывал просторный кабинет, обставленный дубовой мебелью, разве что, в центре комнаты, помимо большого ковра ничего не было. Потом так уже не будет – столы, стулья, комоды – все это будут клеить из опилок, которые только издали будут напоминать настоящее дерево. А пока, возможно, в центре кабинета можно бы было поставить замечательную рождественскую ёлку в честь грядущего праздника. Только сейчас владельцу этой комнаты не до Рождества, и не до ёлки. Германия сидел за своим широким рабочим столом. Не так давно он сделал перестановку мебели, что очень странно для педантичного немца, который, порой, очень долго ищет место для вещи и после никогда ее не убирает. Голубые глаза, которые давно потеряли свой блеск и помутнели, обреченно смотрели на стол, и так непринужденно, словно выроненные. Мужчина держал светлую голову на своей левой руке, а правая лежала перед ним, чтобы хоть как-то себя отвлечь, Людвиг разглядывал маленькие трещинки на коже своих черных перчаток. Вот-вот наступит сорок шестой год. Уже больше, чем полгода тому назад окончилась главная война столетия. После того, как босс Крауца застрелился, в страну в качестве временной власти были введены войска Союзных Сил. Пожалуй, Людвигу захотелось проследовать за фюрером, чтобы кто-нибудь все же засунул этот чертов ствол в его рот, и тогда бы его уже ничего не заботило и не мучало. Хотя, это тоже весьма спорно. За все, что он сделал, не видать ему покоя. Ни в раю, ни в аду. Тик-так… Стук механизма эхом отдавался в голове Крауца. В мыслях крутятся одни и те же картинки. И так летят часы. Каждый день. Германия помутневшими от угрызения совести, а может, просто от усталости глазами снова смотрит вникуда, и снова думает о том, как тяжело, порой, получить прощение. Эти мысли никогда не покидают его голову с того момента, как он потерпел поражение. С того момента, как ему открыли глаза и он осознал, что натворил. Осознал, что он совершил ошибку, делая все по инструкции. Впервые, но раз и навсегда. Его слепая вера в своего босса, надежда на то, что все, что он делает – правильно, погубила его и его народ. Людвиг спокойно закрывал на все глаза, а когда открыл, было уже поздно. Поздно противится глупой, но жестокой идеологии расизма и мирового господства, не замечая того, как многие немцы противились этому. Но что они могли? Теперь эти голубые глаза ничего не отображают, совсем. До войны Крауц был хоть и строгим, и даже холодным иногда, но в его глазах сверкал огонь и стремление, хоть и ложное. А сейчас в них остался лишь груз неискупимой вины и усталость. А как иногда ему хочется уснуть. Уснуть, и не проснуться. Чтобы больше не думать о том, что из-за него люди в агонии умирали, горели заживо, разрываясь в немом рыке, ложились под пули и танки, задыхались в газовых камерах, месяцами голодали и мечтали хотя бы об еще одном кусочке хлеба… Эти мысли подкрадывались к горлу Германии и душили его, и даже ночью, его голова была в плену у этих картин, и главное, что какой-то очень громкий голос, заслышать который, хотелось кричать, постоянно повторял: «Это все ты. Во всем виноват только ты». Разве можно простить за такое?.. Тик-так… Людвиг еще и не пошевелился. Кто знает, сколько часов прошло? Крауц жалеет обо всем, что сделал за последние семь лет. Он жалеет, что развязал все это, даже головой не подумав, доверившись инструкции. Жалеет, что втянул в это несчастного Италию, которому тоже досталось. Жалеет, что не возразил фюреру, и испачкал руки в крови. Выше локтя. И были еще две вещи, о которых он жалел больше всего… Германия жалел, что втянул в эту войну Японию. И дело не в том, что они понесли потери. Это естественно для каждой из сторон в войне, такова реальность. Помимо того, что Людвиг осознал, что в случае победы ему придется предать и Кику, и Венециано, и все ради бессмысленной идеи о господстве арийской расы, он еще и прекрасно понимал, что Америка все так просто в случае победы не оставит. Так и случилось. Правда, гораздо хуже, чем он мог себе представить. Хонде пришлось согласиться с тем, что император должен быть свергнут. Но с этим не согласился его народ. Кусая губы чуть ли не насквозь, сжимая руки в кулаки, Япония смотрел на то, как бравые самураи, гордые, и, в отличие от него, так и не покорённые, пронзали себя металлом, проливая кровь за верность и свободу. Но это было бы еще полбеды. Тот роковой для Кику август сорок пятого. Непонятно что возомнивший о себе Америка, ради «ускорения капитуляции Японии» сбрасывает на его дом и народ первую бомбу… «Малыш» соприкоснулся с землей Хиросимы, и разорвал ее, оставляя за собой огромный гриб. В глазах Хонды отражался огонь и люди, которые умирают и кричат, оглушая его. Ударная волна бьет по всему живому и неживому, Япония видит это, и ничего не может… совсем ничего. Он хочет прекратить это, взять, и отмотать время назад, взять, и стереть этот взрыв. Но это невозможно. Самое ужасное из всех существующих чувств – чувство беспомощности. Отсюда и начинается тишина. Тишина, убийственная тишина для Кику. Он просто падает на колени и кричит, что есть сил. Кричит всем телом, всей душой. Горло разрывается, он чувствует, но не слышит себя. И он знает, что никто не слышит. «Хватит!» - пробирается в голову мольба лишь о том, чтобы все прекратилось. А через три дня Нагасаки увидит «Толстяка». И снова, Хонда может лишь упасть на рыхлую землю, разрываясь в немом рыке, видя горящих людей и их страдания. С его карих глаз сорвутся слезы отчаянья и боли, он снова будет кричать: «Не надо!». И снова не будет услышан. Никем. Япония вопьется пальцами в землю, выламывая ногти, не замечая этого. Жидкий хрусталь с его щек упадет на горящую почву и испарится. А потом его некогда прекрасные и заинтересованные очи станут безразличными ко всему. Как и он сам. Точно так же, как это случилось с глазами цвета речной глади в ясную безоблачную погоду, точно так же, как это случилось с глазами Людвига. От одной мысли, что во всем этом виноват именно он, голова Крауца начинает болеть, совесть бьет его очерненную душу. Словно он – Понтий Пилат, а перед ним – Иешуа. Все, чего хочет игемон – позвать свою любимую собаку и выпить яду, ведь его головная боль никогда не пройдет. Так же и Германия, уставший, убитый грузом вины, порой ему хочется поднести этот ствол и пустить свинца себе в висок, и побыстрей. Ему нет прощения. Он сам себя не прощает. Людвиг иногда даже представляет себя лежащем в гробу, а рядом будет верный Италия… Возможно, именно он еще держит Крауца в этом мире, он не хочет заставлять кого-то снова плакать. Хотя, он уже не видит жизни дальше… А что будет дальше? А дальше Россия, да и весь Советский Союз в целом признают в произошедшем для себя вызов, а весь остальной мир будет бояться повторить учесть Кику. И так начнется Холодная война… Запад будет тихо ненавидеть Россию, а Восток – этих чертовых капиталистов. Германию ждал раскол – душевный и физический. Когда его сердце будет обливаться кровью, смотря на то, как немцы друг друга презирать будут. Как это произошло с Кореей Северной и Южной. Один народ – два лагеря, люто ненавидящие друг друга. Западные немцы будут разделять позицию капиталистического строя. Жить самому, и наживаться на остальных. Восточные немцы будут за жизнь, для себя и для других, за социализм. Пускай, они не будут жить так богато, как на западе, но они будут жить честно. Правильно. Счастливо. Так и появится Берлинская Стена, что окончательно разобьет вдребезги душу Людвига. В глубине себя Крауцу хотелось победы Советского Союза, ведь Холодная война – не только бесполезная гонка перевооружений, это – война взглядов и души. Но победит Америка, а по Союзу пойдут трещины, и в один прекрасный день Россия останется один… и теперь уже надолго. К нему придет капитализм, мнимая свобода, он будет натягивать привычную для себя улыбку, а душа его будет рыдать над тем, что происходит. Но он сильный, он переживет лихие 90-е, переживет распад и будет смотреть на то, как его страна разваливается, как некогда смотрел Япония на взрывы своего дома. Он будет терпеть все. И то, что его будут считать «мировым злом», что его народ будет считаться «свиньями», «алкашами», «бездарями»… Он никому не покажет свою боль, которая всегда выпадала на его плечи подобно снегу, что сейчас лениво идет за окном, если можно так сказать. Если бы снежинки умели петь, скорей всего, они звучали бы, как музыкальная шкатулка. Так одиноко, в черной ночи. Но то, что падет на плечи Ивана, который не заслуживает такого, звучит скорее, как громкий хлопок от тяжелого предмета, что рухнул на пол. Но это будет потом, а сейчас Германия просто искренне верит в то, что такого не случится… не случится с Россией, на долю которого выпадают боль, страдания, разруха больше всех. И это есть вторая вещь, о которой Людвиг жалел больше всего. От мыслей о том, что он заставил Ивана страдать снова, по позвоночнику крадется, скребется когтями черная совесть. Добираясь до головного мозга, она провоцирует дикую боль. Подумать только, Крауц практически своими руками жег села, загонял в бараки деревнями людей и заставлял их мучится от боли и запаха собственных горящих тел, а тех, кто выбегал наружу – расстреливал. Без единой эмоции на лице. Он заставлял детей работать в лагерях, сжигал в печи всех, кого фюрер захочет, «не арийцев, недолюдей». Иссохшие, ходячие мертвецы в полоске, утомленные анорексией и голодом. Заставлял молодых парней бросаться под пули, гранаты, технику… А молодых девушек спинами закрывать раненных бойцов. Им бы жить и жить в такой прекрасной стране, как Союз Советский Социалистических Республик. И никакая это не тюрьма… это последний заповедник… без зла. А когда Людвиг вспоминал о блокаде Ленинграда, его кулаки невольно сжимались, словно он ненавидел себя и своего некогда босса за все то, что произошло. И все-таки, это была его вина. И разве можно за такое простить? Тик-так… Но не смотря на то, что Германия знает, что не может быть прощен, для него дело поруганной чести извиниться пред этими двумя… Осенью этого, уже почти канувшего в лету года, Людвиг лично встретился с Японией, в глазах которого было пусто настолько, что даже если влить в них Тихий Океан, то останется место для чего-нибудь еще. Они были все того же цвета, но ощущались по-другому. Кику все же улыбнулся тогда, и улыбнулся искренне, хоть и слабо. Крауц первым делом обнял Хонду, но по каким-то причинам холод остался холодом. «Прости, прости меня. Прости, если сможешь», - Германия судорожно произносил слова, как порыв души. «Все проходит», - Кику искренне улыбнулся, на секунду Крауцу показалось, что в его карие очи вернулась искра жизни. А потом Хонда добавил: «Такова жизнь. Наша жизнь». Часто Людвиг вспоминает эту фразу. Но смириться с ней не может. Совесть не позволяет. Теперь он должен просить прощения у России. Точнее, извинится, ибо никто не должен его прощать. За такое не прощают. Но долго ли еще ждать того момента, когда он сможет сказать заветные слова? Каждые вечер проходит так, сидя за дубовым столом, и придерживая голову, проводя рукой вдоль зачеса светлых волос и думая о том, как отпустить прогнившую теперь душу. Как это воспримет Иван? Какой-то испуг посетил Людвига, чего не было с Японией. Это странно. Иногда носителю замученных голубых глаз хочется кричать. Плакать, кричать во все горло, кусать себя за руки, биться ими же об стену. Стучать со всей дури, смещая суставы костяшек, стирая кожу до крови. А потом, уставши, сползти по стенке вниз, с пустым и заплаканным взглядом рухнуть на бок, слегка вдохнуть, а потом сильно выдохнуть все, что в нем накопилось, словно пар на морозном воздухе зимы. Он хочет, но не может. Тик-так… Крауц смотрит в окно, в котором толком ничего не разглядишь. А там тишина, снег тихонечко падает в этот безветренный вечер. Белый свет редких уличных фонарей глядит на заснеженную безлюдную дорогу. Такая погода обычно стоит перед Рождеством, веселой порой для многих… Америка позовет Канаду, Англию, Францию и еще толпу кого-нибудь на свою вечеринку с огромной елью. Китай понаделает фейерверков и за уши потянет Японию и остальных азиатов на праздник. Романо и Испания будут готовить пасту и томаты, может, к ним Бельгия и Нидерланды присоединятся. Швейцария и Лихтенштейн позовут Австрию и Венгрию к себе, или наоборот. Норвегия, Дания, Швеция и Финляндия устроят настоящий бум, как истинные знатоки в этом деле. А Италия притащится к Людвигу и им тоже скучно не будет. Греция с Турцией, возможно, из-за праздника на день помирятся и как соседи отпразднуют. Литва и Украина побегут к Польше, потащив за собой Беларусь. Латвия уйдет с Эстоний по приглашению Финляндии. А Россия… он останется один. Один отсчитает двенадцать ударов Кремлевских часов, один просидит с теплым одеялом у камина, печально вглядываясь в скорые языки пламени. Но все равно будет улыбаться. Почему-то Крауцу не давала покоя мысль, что Брагинский останется один. Совсем… Кто знает, может быть именно эта мысль заставила Германию встать с места и быстрым шагом отправится прочь из кабинета. Когда Людвиг, покинув помещение, громко хлопнул дверью, кто-то возле входной двери это услышал. Крауц собрался было подойти к вешалке, чтобы натянуть на себя короткую дубленку, его остановил мужчина. - Куда? – холодно спросил то, чуть ли не тыча Германии стволом в нос, что раздражало. Но, похоже, Людвиг уже смирился с тем, что теперь в его доме заправляют войска Союзных Сил, и все его передвижения отслеживаются. - К России, - спокойно и выдержанно ответил Крауц и поднял руки. По привычке. Обыск. К этому процессу подключились еще двое. Как же он устал от этих холодных грубых рук в не менее грубых кожаных перчатках, что пытаются найти у него хоть что-нибудь, что может угрожать кому-то. Нет вообще никакого ощущения, только холод и грубость. Чистый. Германия опустил руки, застегнул дубленку, затянул шнурки на сапогах и открыл дверь, впуская в дом мимолетный холодный зимний воздух. Обладатель потухших, замученных голубых глаз уткнулся носом в меховой ворот и вышел на улицу. Желтый свет за его спиной вскоре исчез, так как входную дверь закрыли. Людвиг пошел вперед, сминая снег под подошвой своих армейских натертых до блеска сапогов, отчего тот приятно хрустел. Худенькие снежинки падали на его лоб и нос. Обычно, они сразу же тают, но Крауцу казалось, что они остаются целыми на нем, словно он умер. Всю дорогу он думал, что сказать Ивану кроме голого и наглого «прости». Чего ждать. Быть может, в порыве гнева Россия все-таки подарит спокойствие Германии, решив все выстрелом, а, может, это будет асфиксия. Это не важно. И его голова больше не будет болеть, как голова прокуратора Иудеи… Кстати, после того, как босс Людвига застрелился, управление государством на себя взяли союзные страны. Выходит, Россия тоже может считать себя его боссом, и будет прав. Еще один довод в пользу твердого решения Германии о том, что он не станет сопротивляться никаким действиям Брагинского, что бы тому в голову ни пришло. Ни при каком обстоятельстве. Полностью утонувши в своих размышлениях и планах действия, Людвиг и сам не заметил, как вплотную подошел к огромному дому, где жил Россия и прочие страны СССР. От неожиданности Крауц даже вздрогнул и слегка подался назад, но сразу взял себя в руки и смело подошел к двери. Но, словно кошка, какая-то неуверенность в смешении со страхом не понятно перед чем сидела внутри Германии и терзала его. Рука потянулась к дверному звонку. Хозяева не заставили себя ждать. Дверь открыл милый юноша с длинными русыми волосами и синими глазами. Увидев посетителя, Литва явно испугался и удивился. - До-добрый вечер! – судорожно кивнул прибалт. - Здравствуй, - спокойно ответил Людвиг, - Россия дома? - Да, конечно, я скажу ему, что вы пришли, проходите! – и юноша испуганно убежал к кабинету Ивана. Крауц и трое солдат сняли верхнюю одежду и остались ждать в коридоре. Вскоре к ним прибежал невысокий блондин, учтиво поклонился и повел гостей к комнате, в которой Брагинский в вечерний час перебирал какие-то бумаги. Когда они прибыли, Россия, как всегда улыбаясь, поднял голову и был несколько удивлен тому, кто к нему заявился. Дожевав овсяное печенье, Ваня рукой убрал с уголков губ его крошки и наконец, заговорил. - Латвия, оставь нас с Германией наедине, пожалуйста, и никого пока ко мне не пускай. А служивых угости чайком в гостиной, хорошо? Блондин кивнул и вывел всех, кроме Людвига из кабинета и закрыл его. Россия встал со своего кресла и с улыбкой посмотрел на Крауца, который, опять же, ронял взгляд своих замученных глаз на пол. - Зачем пожаловал? – Иван так же пристально разглядывал гостя, в силу своего роста слегка опустив взгляд. Германия прикусил губу и слегка повернул голову, видимо, все-таки растерявшись. - Россия, - тяжело произнес Людвиг, - знаешь… Я был слеп. Я… был не прав, этого не должно было произойти. Если бы ни мое желание и стремление делать все по инструкции, ничего бы этого не было. Я – чудовище, зверь, которого следует убить… Иван очень внимательно слушал речь некогда врага, и при этом похаживал по кабинету. То дойдет до стула, что стоит напротив его кресла, снимет шарф и повесит его на спинку, то пойдет обратно. - Если бы не моя глупость, Японии бы не пришлось потерпеть бомбардировку, а ты бы не понес такие потери среди людей… я… я не знаю, что мне говорить. Я пришел, чтобы покаяться и извинится перед тобой. Пожалуйста, прости меня… Брагинский поймал блёклый, но искренний взгляд Крауца, тут же вновь ушедший в пол. Россия глубоко вздохнул, закрыл глаза и снова посмотрел на собеседника. - И ты думаешь, что я могу простить того, кто обрек мой народ на годы страдания, голода и гибели? – и снова эта сильная улыбка, но совсем не саркастическая, скорее, грустная. Да, Германия ожидал услышать именно это. Мужчина обреченно сомкнул очи и покачал опущенной головой. - Я знаю, мне нет прощения. Но перед тобой и Кику я виноват больше всего. Извинится для меня – дело чести, совести и достоинства. Дело чувств и гуманности. Хотя, не мне об этом судить. Далеко не мне… Россия, - вдруг громко сказал Людвиг, - я знаю, что на твою долю итак выпало не мало, и я знаю, ты этого не заслуживаешь… мне, правда, очень жаль, что так вышло. Даже в Рождество, воевать в день которого – кощунство, тебя все оставляют одного, это не правильно. Я… я тебя понимаю… Ваня снова посмотрел на гостя. В его глазах цвета флюорита блеснула искорка грусти, ведь действительно, так часто происходит. Брагинский подошел вплотную к Крауцу, медленно поднял руку к его затылку и взял его за волосы у самых корней. Германия поднял взгляд на того, в чьем доме находился. Россия слегка поднял руку вверх и слегка наклонил голову Людвига на бок. - Откуда тебе знать, - Ваня все так же мило улыбался, правда его лиловых глаз уже не было видно, - и уж тем более понимать, что значит «остаться одному»? Крауц ничего не ответил, только слегка поднял верхнюю губу в немом шипенье от неприятных ощущений. Его полуприкрытые глаза подавленно смотрели на незлую улыбку Брагинского. Да, это было унизительно для Германии, но он дал себе слово не сопротивляться. Не перечить условному боссу. Опять. Россия отпустил гладкие светлые волосы Людвига, который после этого снова уронил взгляд. Из-за действий Ивана несколько прядей выпало на лоб, и Крауц стал приглаживать свои блонды обратно. - Сними ботинки, - вдруг неожиданно попросил Брагинский, уже просто легко и осадочно улыбаясь. Высокий мужчина сел на почему-то разложенный диван, который был заправлен белой простынею, больше похожей на кусок белой хлопчатобумажной ткани и стал расшнуровывать свою обувь, - упаришься, у меня и так жарко. Германия послушно сел край дивана и ритмично стал развязывать темные шнурки на своих армейских сапогах. Россия поставил свою пару около дивана, Людвиг аккуратно поставил рядом свою. Его ноги опустились на приятный прохладный пол, забирающий жар его ступней. А Иван тем временем снова заговорил. - Я не праздную Рождество, - Брагинский смотрел в потолок и стоял спиной к гостю, - я отмечаю Новый Год. Для меня это обычное дело. Россия выдержал небольшую паузу и снова повернулся к Крауцу. - Скажи мне, - Ваня снова улыбнулся, - ты сам-то можешь себя простить? Это был несколько неожиданный вопрос. Но ответ был весьма очевиден. - Нет, - тихо проронил Германия и закрыл глаза. - Тогда почему ты просишь прощения у меня, если даже сам себя простить не можешь? - Я должен был,- эта фраза уже врезалась в уши и была весьма незвучной, но гордой. - У всех есть второй шанс. - Только не у меня – голубые глаза окончательно потухли. Брагинский не стал это комментировать. - Насколько я знаю, ты просто делал то, что тебе говорил фюрер? – в ожидании ответа Россия, несвойственно для себя, вцепился взглядом в собеседника. - Именно это меня и погубило, - печально ответил Людвиг, на что Иван почему-то облегченно вздохнул. - А ведь я делал то же самое, - Брагинский опять проронил беглую, случайную улыбку и снова опрокинул голову назад. В легком удивлении Крауц поднял истощенный взгляд и надежно его зафиксировал, - да, да. И мне тоже не принесло много радости наблюдать за тем, как мой босс устраивал репрессии, талантливейших людей военного дела отправлял в Сибирь или попросту расстреливал. Мы были не готовы к этой войне, наше оснащение было плачевно настолько, что это даже трудно описать. Да и никто к ней не готовился, после заключения пакта о ненападении между нашими государствами, босс и думать не думал, что вы так подло поступите… На этой фразе Германии стало стыдно и совестно за то, что произошло в сорок первом, он снова отвел взгляд в сторону. - Первый удар на себя приняла Беларусь, - голос России померк, - и каково мне было смотреть на то, как Наташа, захлебываясь в собственных слезах, смотрела, как ее ребята толпами ложились под ваши пули с приказом «Не отступать!»? С приказом «Не сдаваться!». А когда Оля рвалась закрыть солдат собственной большой грудью? Первые годы войны были для нас… это состояние можно описать фразой «когда ты попадешь в ад, то, по сравнению с этим, он тебе курортом покажется». Мы закидывали врага телами… Иначе не скажешь. И ведь это, отчасти, и вина моего босса, если бы он подумал, как следует и подготовился, не верил свято в вашу честность и не был таким безалаберным в этом плане, может, все было бы по-другому. Но, к счастью, ты и твой босс просчитались в том же, в чем некогда просчитался Франция и Наполеон – в погоде. Как раз тот случай, когда Мороз помог нам. А я, как сейчас вижу, помню смех и радость ребят, когда они Рейхстаг взяли… От этих слов теплая улыбка показалась на лице Людвига, а Ванина улыбка уже давно освещала и без того светлую комнату. - Победа, вытянутая волей и духом простых парней и девушек, женщин, мужчин, детей, стариков, всех, кто жил ради этой победы… «Его народ никогда не сломить», - эти мысли в голове Крауца – единственные спокойные и приятные за последнее время… - Даже ваши пули не убили их дух, - завершил Россия и посмотрел на Германию. - Вот видишь, – улыбка мимолетного облегчения на лице Людвига, - я не достоин прощения этих ребят, и не достоин того, чтобы ты меня простил… Но в ответ Ваня снова схватил Крауца за волосы, правда уже резко, он взял блонды гораздо выше, чем тогда, а значит, будет больней. Германия прошипел от боли, но противиться не стал, с лица Брагинского исчезла улыбка. Он потянул голову вверх, доставляя Людвигу невыносимые ощущения. - Ты эгоист, - Россия впился указательным пальцем под подбородок Крауца, - разве ты еще не понял? Мои руки испачканы из-за бездействия и беспрекословного подчинения не меньше твоего. Мы оба – жертвы обстоятельств, понимаешь? Эти слова шокировали Германию, его глаза будто на секундочку освежели. Людвиг поднял взгляд на Ивана, а тот снова улыбнулся, потихоньку отпуская волосы, но все еще держа руку на затылке. - Чего ты хочешь? – Брагинский внимательно вглядывался в Крауца, и тот не сопротивлялся. - Пожалуй, мне остается только пожелать себе скорой кончины… Россия удивился, и даже немного отстранился назад. Да, он ожидал услышать такой ответ. Даже был уверен, что Германия так скажет. Но, признаться, он не рассчитывал увидеть в этих, некогда напоминавших голубой топаз, глазах столько искренности и обреченности. - Это не выход, - в привычном печальном для себя тоне, даже несколько обидевшись, произнес Ваня, - сейчас ведь в твоем государстве нет постоянного правителя. - Нет, - ответил Людвиг, сейчас в Берлине только ваши Союзные войска. - А это значит, что я могу называть себя твоим временным боссом. - Вполне, - Крауц еле заметно пожал плечами и почувствовал, что боли в затылке больше нет, но рука Брагинского почему-то еще лежала на его голове. И она медленно спускалась по гладким волосам к шее. Германия поднял глаза к глазам России, к глазам цвета первой майской сирени, к глазам, повидавшим много войн, страданий, боли и слез. Взгляды зацепились друг за друга, и впервые за долгое время Людвиг почувствовал облегчение. - Вот и славно, - Иван снова заботливо улыбнулся, и, слегка нагнувшись к лицу Крауца, нарыл его губы своими. Сначала Германия не понял, что произошло. А после того, как осознал, закрыл глаза и снова не оказывал сопротивления. Мягкие губы Брагинского одним только касанием были весьма приятны Людвигу, и он сошелся на мнении, что пустит все на самотек. Он приоткрыл рот, давая России волю, и тот не заставил себя ждать. Язык Ивана мягко касался языка Крауца в прошении того на ответные действия. Германия осторожно зашевелился, давая свое разрешение. Брагинский стянул с себя и своего гостя перчатки, и, не разрывая поцелуй, который подарил тепло, редкое, нежное тепло Людвигу, стал расстегивать пуговицы на его гимнастерке, трепетно и аккуратно, он знает, как это важно для педантов, типа него. А сам Крауц тонул в наслаждении от умелых движений России. Его руки потянулись к бежевой плотной шинели, которая, подстать случаю, быстро расстегнулась, Германия стянул ее с высокого мужчины, на секунду прервав его действия, и повесил на стоящий рядом стул. А Ваня уже снял пояс с немца, тем самым лишив его зеленой солдатской рубахи, и так же стянул через голову серую майку, оторвавшись от губ Людвига, ведь дышать нужно всем. Сам Крауц, уже по пояс голый, наскоро снял рубашку и ремень со штанов Брагинского. Россия расстегнул ширинку и железные пуговки, и, захватывая сильными руками нижнее белье, он спускает одежду на Германии вниз, совсем обнажая его прекрасное тело. Мягкие губы Ивана ложатся на шею Людвига и начинают покрывать собой каждую клеточку светлой кожи арийца, отчего тот закидывает голову назад и руками обнимает широкую спину Брагинского. Россия обнимает Крауца за талию, и, слегка подавшись назад, осторожно укладывает его на разложенный диван, начиная снимать широкие штаны и с себя тоже. Блондин охотно ему в этом помогает. И когда Ваня остается совершенно нагой, он снова возвращается к телу Германии, уже перейдя на грудь. От таких ласк спина Людвига прогнулась, будто ложась в приподнятые ладони Брагинского. Сразу видно, спортсмен, и у него прекрасная осанка и гибкие мышцы. Оставляя легкую дорожку поцелуев, местами, красноватые следы от засоса, Россия перевел руки от талии к пояснице, и далее – к упругим бедрам Крауца, несильно сжимая их. И с губ Германии срывается стон. Иван снова вернулся к шее арийца, поднимаясь вверх, легонько прикусывая мочку уха, а позже и даря поцелуй всей ушной раковине, Брагинский обвел хрящик языком, и его теплое дыханье обдавало нежную кожу Людвига. Ему нравились ласковые губы и руки России, они совсем другие, нежели чем у тех, кто его постоянно обыскивает. Эти прикосновения согревали его, возбуждали впоследствии. Естественный процесс эрекции постиг тело Крауца легкой судорогой, которая тут же сменилась сладкой истомой. Иван это почувствовал, и трепетно направил левое плечо блондина вправо, тем самым переворачивая его на живот. Германия поддался этим действиям. Приятное дыхание и касания Брагинского в области затылка, переходящего в шею, отдавалось в теле дрожью наслаждения. Россия осторожно спускался вдоль линии впадины позвоночника, в то время как руки в поглаживании медленно проходили по животу к ягодицам Людвига. Закончив с поцелуями, Ваня слегка подался назад и принял устойчивое положение, его ласковые пальцы касались бедер с тыльной стороны, и вследствие у колечка ануса. Поначалу осторожно, Брагинский указательным пальцем углубился в тело Крауца. Не самое приятное ощущение, но даже в нем было что-то такое, теплое. Германия прикусил губу и постепенно стал привыкать к такому действию, медленно направляя движения тела в такт. А потом, резко и неожиданно, тело блондина снова выгнулось дугой, еще раз доказывая прекрасную гибкость лебединой шеи. Громкий стон вырвался из его груди. Это значило, что Россия нащупал простату. Все так же массажными движениями касаясь бугорка и тем самым доставляя уйму наслаждения Людвигу, Иван ввел в анал еще два пальца. Жадно хватая воздух, Крауц ощущал пульсацию возбужденной плоти и так же стонал. Брагинский слегка нагнулся к уху арийца во весь свой немалый рост и прошептал: «Не бойся». Мужчина перевел уже свободные руки на напряженные ягодицы Германии, легкая боль осадком осталась в его теле. Людвиг кивнул в намеке на то, что все в порядке. Россия слегка приподнял его бедра, и ввел кончик члена в его анус. Захлебываясь в воздухе, Крауц немым стоном открыл рот и закрыл глаза. - Пожалуйста, - блондин прерывисто дышал, - быстрее… Иван сделал резкий толчок, войдя практически на всю длину в тело Германии, чей громкий стон разнесся по комнате. Сначала сильные, но не грубые движенья были аритмичны, но после уже оба двигались в такт, Людвиг заливался в сладких стонах. Брагинский нежно накрыл своей ладонью руку Крауца, которая в порыве страсти впивалась и сжимала простынь. Сделав глубокий выдох, Россия почувствовал значительное облегчение, выпустив все семя в тело Германии. Отстранившись, мужчина вынул член из заднего прохода, и с тяжелой отдышкой рухнул, опираясь спиной о стену, возле которой стоял диван. Людвиг же довольно приподнялся на локти. Минута тихого отдыха в громком дыхании. Крауц сел на колени, почувствовав под собой влажность, но его это не смущало. Потянувшись к подуставшему Ване, блондин осторожно коснулся его приятных мягких губ своими, и получил ответ сразу же. Язык Германии был уже активней, чем в первый раз, его руки потянулись к светлым пушистым волосам, пальцы перебирали мягкую шевелюру. Брагинский рывком подался вперед и упал на Людвига, который, в свою очередь, рухнул на спину, при этом не разрывая поцелуй. Одной рукой гладя блонды Крауца, а другой упираясь в диван, Россия играет язычком, доставляя обоим удовольствие и не обжигающее тепло. Германия охотно поддается ласкам, закидывая ноги в замок на спину Ивана. Когда столь нужный, но мешающих воздух закончился, Брагинский медленно отпрянул от губ Людвига и тихо, но четко произнес, смотря прямиком в голубые глаза: - Я же говорил, - мужчина снова разлился в привычной для себя улыбке, рукой убирая пряди волос со лба Крауца, - у всех есть второй шанс… И больше всего на свете Германия хочет услышать это слово… Как некогда Мастер закончил свой роман, словом, весьма похожим на это… Россия наклонился к лицу Людвига, и, добродушно улыбнувшись, выронил теплое, душевное… - Прощен, - и губы Ивана вновь вернулись к телу, покрывая собой кожу, начиная с ключицы. А Крауц прижимал Брагинского сильными руками к себе, забирая его тепло, улыбаясь, закрыв свои голубые глаза, блеск и жизнь которых снова вернулись к себе…