Я скучаю

      Первым войдя в дом, Сириус остановился в полутёмной прихожей и медленно выдохнул, ощущая, как изо рта выплывает облачко пара. Теперь всё, эхом отдавалось в голове. Всё закончилось.       Сбросив пальто на лапы Кикимеру, который за последние дни стал ещё более сгорбленным и тощим, так что сероватая кожа висела на нём мешком, он вслепую зашагал по направлению к лестнице.       Он не видел, как Антарес хотел было двинуться следом, но не преуспел, потому что его окликнула Марлин, в полумраке шепнув:       - Не нужно. Дай ему немного побыть одному, золотце.       Вручив старшему сыну тихонько лепетавшего Моргана, она принялась снимать верхнюю одежду, так что за шорохом ткани едва услышала, как Корни прошептала:       - Папе не нужно теперь быть одному. Ты ошибаешься.       Удивлённо вскинувшись, Марлин наклонилась к дочери и обеспокоенно окликнула:       - О чём ты, лапочка?       Но она не проронила больше ни слова, упрямо глядя под ноги, и Марлин шестым чувством понимала, что её крошка дочка права. То есть, Сириус достойно держался всё время похорон, принимая соболезнования точно так, как это пристало, но всё же... Она коротко вздохнула и по инерции оглянулась на зеркало, но в чёрном бархате было не разглядеть отражения. Всё же это была его мать, и что делать с этим неотменным фактом, Марлин не знала - не хватало опыта. Единственные семейные похороны прошли без неё, а, когда они с Корни вернулись из больницы, горевать было уже поздно. Всё уже закончилось.       Вынырнула из тягостных воспоминаний она резко, дёрнувшись на детское хныканье - Морган, недовольный тем, что с него до сих пор не сняли шапку, требовал повышенного внимания. Конечно, Терри неплохо умел развлечь и отвлечь младших, но в моменты искреннего недовольства Морган делался совершенно несносен - как и любой Блэк вне зависимости от возраста и пола.       Увернувшись от протянутой ручки брата, который вознамерился в очередной раз схватить его за нос, Антарес тихо напутствовал:       - Мам, иди. Мы тут сами как-нибудь...       Но Морган, не получив ожидаемого, уже раскапризничался и готовился поднять рёв, так что Марлин не оставалось ничего, кроме как сосредоточить всё внимание на младшем сыне.       Сириус между тем уже успел подняться до четвёртого этажа, подгоняемый стелющимися по углам тенями от эльфийских голов. Вокруг стояла такая тишина, что впору оглохнуть от шума крови в ушах, но он всё продолжал мерить шагами знакомые коридоры, пока наконец не остановился перед дверью, которая впервые на его памяти была гостеприимно приоткрыта.       В бывшем кабинете Вальбурги Блэк царил идеальный, почти аномальный порядок: книги в строго алфавитном порядке выстроились на стеллажах, стопка писчего пергамента угнетала подбитыми краями, а пресс-папье осталось лежать точно по центру стола - Сириусу показалось, что оно до сих пор чуть приметно покачивается, задетое невидимой твёрдой рукой. Некоторое время он продолжал стоять на пороге, по привычке ожидая приглашения, а после подошёл к кабинетной группе и сел, не посмев покуситься на опустевшее хозяйское кресло.       Он не знал, сколько просидел так, обмирая от ужаса и ожидая, что вот-вот наваждение отступит, стоит только подождать достаточно долго, и он услышит знакомые шаги...       И услышал наконец - ровная поступь, клацанье каблуков и наконечника трости, какой она пользовалась в последние годы, не в силах и дальше сохранять горделивую стать. Он приосанился, силясь придать себе вид самый благообразный, но тут же понял, что звук идёт не из коридора, а от ближайшего окна.       Это колотилась о стекло сгибаемая ветром розовая ветка - кусты разрослись теперь безо всякого разбора, оплетая торец дома не хуже тропических лиан. Вот бы она увидела, она была бы так горда - это ведь всё её рук дело...       Согнувшись от сокрушительного удара изнутри, пришедшегося куда-то под грудину, Сириус обхватил голову руками и заплакал.       В последний и единственный раз до сих пор вот так, в голос, он рыдал в тот день, когда его наконец допустили в палату к Марлин, и он лично убедился, что она - пусть ослабевшая, израненная, иссечённая скальпелями и истыканная иглами, пусть, - но живая, и что с малышкой всё в порядке, и скоро они увидятся, и тогда всё точно будет хорошо. То были слёзы облегчения, но теперь он чувствовал, как со всех сторон напирает что-то чёрное, от чего не закрыться, не увернуться, будто разом отовсюду полезли сквозь древние рассохшиеся паркетины и щели в окнах голодные дементоры. Здравым умом взрослого мужчины он понимал, что его горе несоизмеримо масштабу приключившегося, и что жена и дети здоровы и счастливы - и это ли не повод порадоваться, но он просто не мог взять себя в руки, оплакивая мать и собственное бессилие, вдруг навалившееся с её уходом.       - Папочка...       Вскинув голову, он утёр глаза и тихо окликнул:       - Эй... Что такое, лапочка?       Посомневавшись, Корни всё же подошла и взобралась ему на колени, слегка покачивая ногами в чёрных лаковых ботиночках.       - Почему ты плачешь? - спросила она, осторожно подёргав отца за рукав. - Папочка, тебе больно?       - Что ты, милая, - успокоил он и через силу постарался улыбнуться. - Мне не больно, что ты... Всё хорошо, Корни...       Она ему не поверила, конечно же, и это было видно даже по тому, как строго сошлись к переносице полупрозрачные бровки. Да и в целом у малышки был такой вид, будто она готова была прямо сейчас разобраться со всеми обидчиками и защищать собственную семью любой ценой - даже без палочки, не зная наизусть ни единого заклинания. Просто потому, что иначе в этом доме нельзя.       Но, чем дольше Корни смотрела на него, тем меньше в её чертах оставалось воинственной решимости и тем сильнее проступало в глазах сожаление, от которого всю спину Сириусу искололи ледяные мурашки.       - Ты скучаешь по бабушке, да? - догадалась она, мелко кивая в такт собственным словам. - Она ведь умерла, как мама Гарри?       Не находя в себе сил повторить всё то же вслух, Сириус кивнул и пригладил дочке волосы. Она таким ответом, впрочем, удовлетворилась и тихо обронила:       - Прадедушка Арктурус сказал, что так бывает со всеми, но бояться этого не надо. А прапрапрадедушка Финеас ещё сказал, что бабушка прожила хорошую жизнь. Это ведь правда, папочка?       Вслушиваясь в перезвон её тонкого голоска, Сириус наконец сумел подавить стиснувший горло спазм и выдохнул:       - Да, - чувствуя, как срываются новые слёзы, которые он просто не успел сдержать.       Снизу вверх глядя на отца с доверчивым недоумением, Корни подняла руки и обеими нежными ладошками утёрла ему лицо, растирая соль по коже, чтобы неповадно было.       - Не плачь, пожалуйста, - попросила она, опасно поджимая губы, и пригрозила: - А то я тоже буду!       - Люди должны плакать, когда им грустно, - напомнил он, потому что это была одна из прописных истин, которым они с Марлин учили детей - даже Моргана, хоть он пока мало что понимал.       Корни в отличие от братьев всегда была послушной, а потому теперь задумалась, очевидно, подбирая наиболее элегантное решение проблемы, потому что в обход всех правил всегда хотела быть со своим любимым папочкой заодно.       - Тогда... Можно, я с тобой вместе поплачу? - спросила она, и Сириус почувствовал, как улыбка обжигает губы.       - Не надо, милая, - возразил он, ужалив золотящуюся макушку поцелуем. - Ты просто посиди со мной немного, ладно?       Она послушно закивала и прижалась к отцовской груди, надолго затихнув - крохотная, но такая сильная, что даже её частое дыхание обдавало нестерпимым живительным жаром. Боль отступала, и Сириус, перебирая горячие пальчики дочери, понимал, что это ещё не конец, а потому нужно как-то собираться и приводить в порядок те дела, которые требовали его вмешательства - теперь уже как единоправного главы семьи. И всё же слова Корни зародили в его душе какое-то сомнение - непонятная ещё идея нежно трепыхалась в подкорке, не давая впасть в забытье, понемногу обретая всё более конкретные черты. Оставалось лишь сделать последний рывок и признать, что это - единственный путь к восстановлению гармонии. Только бы хватило сил дотерпеть.       Месяц спустя в дом на площади Гриммо доставили огромный плоский короб, который едва могли оторвать от земли даже четыре взрослых мужчины. Терри к тому моменту уже уехал обратно в Хогвартс, и Корни, прячась за ноги матери, украдкой поглядывала на рабочих, перемещавших свою нелёгкую ношу всё выше по лестнице - туда, где теперь никто уже не жил, - и не понимала, почему неизвестную диковину пытаются скорее укрыть от глаз.       - Разве нельзя заклинанием сделать его легче? - спросила она, отчаянно надеясь хотя бы так разговорить мать и выведать, что же там такое в коробке.       Но Марлин лишь коротко вздохнула и, поправив тёплую кофточку тихонько гукавшему Моргану, откликнулась:       - Нельзя, лапочка. Есть вещи, над которыми нельзя колдовать.       Отчаявшись получить необходимую ей информацию обходными путями, она осторожно схватила брата за протянутые сверху вниз крохотные пальчики и напрямик спросила:       - Какие вещи, мама?       Она не ответила, глубоко уйдя в собственные безрадостные размышления и глядя на опустевшую лестницу, на самом верху которой всё ещё грохотали шаги подмастерьев из художественной мастерской.       Растя в волшебной семье, она, конечно же, считала совершенно нормальным факт, который обыкновенно взрывал мозг всем без исключения маглорождённым первоклашкам - то, что люди на фотографиях могут двигаться. В доме МакКиннонов в Грейт-Хэнглтоне раньше было полно альбомов, и Марлин, будучи совсем малышкой, часто развлекалась тем, что часами перекладывала старые карточки, по памяти перебирая имена почивших и ныне живущих родственников. Часть из этих альбомов она сумела спасти, утащив домой - сюда, где был её дом отныне и навсегда.       Но вот чего она не могла терпеть, боялась на уровне инстинктов, так это волшебных портретов. В Хогвартсе они были повсюду - старики и юные барышни, рыцари в сияющих доспехах и учёные с плесневеющими бородами, они толпились в коридорах, надзирали за классными комнатами и бесконечно следили, перешёптываясь и укоряя всё новые и новые подрастающие поколения... Но в школе их пристальное внимание было терпимым, потому что все они, вне зависимости от помпезности рамы и богатства красок, были чужими людьми, покинувшими этот мир многие годы назад. И, конечно же, совсем, совсем другим делом были портреты новые, до омерзения свежие и пока не понимающие, что с ними произошло...       Морган тихонько захныкал, верно почуяв потусторонний холодок липкого страха, захлёстывавшего мать, и Марлин встрепенулась, машинально укачивая его.       - Тш-ш-ш... Тише, малыш, не надо плакать... Всё хорошо, милая, - заверила она, свободной рукой притянув за плечики напряжённо дожидавшуюся ответа Корни. - Знаешь, что? Давай-ка мы пойдём и напишем Терри письмо, ладно? Как тебе это понравится, Корни?       Медленно взмахнув ресницами, она всё же кивнула и позволила увести себя в малую гостиную, но Марлин была совершенно точно уверена, что они ещё вернутся к этому разговору, когда Сириус спустится вниз.       Пока что он, стоя у двери спальни, наблюдал, как рабочие осторожно вскрывают короб, извлекая на свет содержимое и действуя с максимальным респектом, какого и следовало ожидать от работников столь тонкой отрасли.       - Не извольте беспокоиться, мистер Блэк, - заверил командовавший установкой сын хозяина мастерской мистер Джеррард-младший. Говорил он почтительным полушёпотом, будто до сих пор стоял над разверстой могилой, и от этого Сириуса неукротимо замутило. - Портрет изготовлен с применением самых последних...       - Мне интересен лишь итог, - оборвал он и, чтобы хоть как-то оправдать собственную грубость, извлёк из-за пазухи раздутый конверт. - Благодарю Вас и Вашего отца за услугу.       - Что Вы, что Вы... - угодливо зачастил Джеррард, украдкой приоткрыв конверт и острым глазом окинув покоящуюся внутри пачку пореформенных ассигнаций. - С нашим удовольствием, мистер Блэк.       Но Сириус едва слушал, не сводя глаз с распакованной покупки, лишь однажды оглянувшись, высматривая вертевшегося под ногами Кикимера.       - Проводи, - указал он, и старый домовик с поклонами бросился выполнять поручение - видимо, понимал, что иначе остаться при доме не получится. Первые дни после похорон он слушался из рук вон плохо, но после угрозы подаренной рубашкой быстро сменил ориентиры, и его невозможно было за это винить.       Дождавшись, пока хлопнет дверь за последним из рабочих, Сириус прошёл вглубь спальни, остановившись точно в изножье кровати, и поднял виноватые глаза на огромный портрет.       Вальбурга Блэк стояла на нём в полный рост, нарочито неподвижно, лишь чуть приметно шевелились длинные пальцы, впившиеся в полосатую обивку кресла. Она не выглядела напуганной или смущённой, скорее неприятно удивлённой, и Сириус не мог подавить поднимавшуюся внутри волну горького стыда - быть может, за то, что не нашёл для неё иного выхода.       - Мадам, - окликнул он, более чем уверенный, что она не снизойдёт до ответа, и голос предательски дрогнул, обламываясь в самом конце фразы.       Она повернула голову, пристально смотря на сына сквозь утомлённо опущенные ресницы. И тогда, глядя ей в глаза - густо-серые, сумрачные, точно такие, как его собственные, - Сириус догадался, что она вспомнила свой последний день, когда в помрачении близящейся смерти цеплялась за его протянутые напрасные руки и хрипела:       - Вели написать мой портрет... Повесь его в гостиной, и я буду там... Смотреть за всеми вами... смотреть за тобой!..       - Вот, значит, как, - обронила она, поджимая губы, и, второй рукой вслепую нашарив за собой кресельный подлокотник, медленно опустилась, сложив ладони на коленях и суетливыми пальцами то и дело разглаживая подол. - Теперь вот так, выходит...       - Именно так, мадам, - подтвердил Сириус, поперхнувшись обращением, и глухо гыкнул кадыком, будучи не в силах прибавить ни слова.       Коротко качнув головой в знак того, что информацию восприняла, Вальбурга тронула волосы на затылке, будто проверяя, крепко ли стянуты, а после огляделась и неожиданно брюзгливо процедила:       - Какой омерзительный фон... Кто выбирал цвет?       Сириус ощутил, как его брови против воли недоумённо приподнимаются, но неимоверным усилием всё же сдержал лицо и откликнулся:       - Такой мне порекомендовали в ателье.       - Подай на них в суд, - посоветовала мадам Блэк в свойственной ей при жизни бескомпромиссной манере. - Скажи этому хлыщу Холленсу, что он может получить неплохие дивиденды с дела об оскорблении памяти усопшей - его это заинтересует.       Губы Сириуса дрогнули, он поспешно прикусил их, но всё же не смог сдержаться и тихо фыркнул, отворачиваясь, чтобы его действия не посчитали ещё большим оскорблением. Однако, когда он вновь поднял глаза, она смотрела без укора, а с каким-то странным выражением, которое появлялось на её лице всё чаще в последние годы.       Чувствуя, что должен откровенно высказать то, что терзало душу, Сириус вздохнул и в итоге ограничился одной единственной фразой, которая изнутри разодрала горло.       - Я сожалею о Вашей участи.       Она кивнула и, будто этого не было достаточно, подтвердила:       - Ты всё сделал правильно, мальчик мой.       Она ни разу не называла его так при жизни - разве что, быть может, в младенчестве, которого он не помнил, - и Сириус, не понимая, влияние ли это волшебной краски или ещё какая магия, недоступная его пониманию, сконфуженно поклонился:       - Feci quod potui (1), матушка.       До самой ночи он не мог отделаться от ощущения, будто слышит её. Там, в стенах старого дома, под самой крышей и в подвалах, она тихо ходила, осматривая вверенные владения и подмечая, где ещё стоит навести порядок. Не раз и не два в темноте лестницы ему чудился скрип туфель и тиканье карманных часов на серебряной цепочке, хоть он и не решался поделиться подозрениями с Марлин, опасаясь, как бы она не решила, что муж тронулся умом.       Но его самого возникающие иллюзии не пугали, потому что лишь теперь ему вновь стало спокойно так, как не было, должно быть, ни разу за последний год, наполненный тягостным ожиданием неминуемого и такой же неминуемой скорбью. Просто потому, что, каким бы взрослым и сильным он ни был, тот факт, что за ним было кому присмотреть, дарил чувство защищённости. И уже поздно ночью, засыпая, Сириус зарылся лицом Марлин в волосы и вдруг подумал, что Дорея, наверное, была права, и материнское сердце болит за родного ребёнка, даже остановившись. Даже если это сердце выведено маслом на холсте.