Вечная тюрьма

      Он привык нажимать эту кнопку: большую, с ладонь, квадратную, похожую на выключатель, но она не гасила свет; она не открывала массивную дверь с электронным замком, ключа от которой у него не было и быть не могло; не издавала звуки, только тихонечко щелкал пластик, вдавливаемый в светлую стену холодной ладонью, и этот звук со временем стал дарить ему умиротворение и крепкий сон.       Он раздевался, оставлял рубашку и брюки (все на липучках, без пуговиц и молний, успокаивающих пастельных цветов) на спинке стула, придвинутого к пустому письменному столу. Потолочные лампы никогда не гасли полностью, так что даже ночью в комнатке поддерживалась иллюзия слабого лунного света: очертания немногочисленной мебели были видны, но не более того. Свежее постельное белье на удобной одноместной кровати было прохладным, так что только-только оказываясь в трусах под одеялом, он всегда ежился. То был приятный холод, бодрящий, подчеркивающий тепло, кое совсем скоро обласкает тело. Подушка тоже была холодна — и мягка как облако. Окутанный сонливостью, он осматривал небольшой шкаф с открытыми полками, на которых стояла всего одна книга, взятая в библиотеке, картонные вешалки с одинаковой по своей сути, но отличающейся по цветам одеждой, стол и стул, раздвинутую белую ширму, одним концом вмонтированную в стену: за ней — унитаз, открытый душ, раковина, в тени коей — малюсенькая тумбочка для туалетных принадлежностей. Он успел привязаться к каждому дюйму этой комнаты за минувшие шесть лет.       А тянулись они долго. Довольно мучительно. Он полагал, что тяжело будет только поначалу, однако чем меньше от этих шести лет оставалось, тем явственнее давили на него мысли диаметрально противоположного толка, чем когда он только получил эту комнату… Но кнопка в пустой стене — там, где могло бы быть окно, если б это была квартира, — спасала. То, что соседи величали с ненавистью к себе «Кнопка Совести», он с облегчением, любовью и безграничной благодарностью именовал «Кнопка Спасения»: нажимаешь ее до полуночи — и ты спасен!..       Следующий день мало отличался от предыдущих, таких же спокойных, размеренных, но продуктивных. Лампы разгорелись ярко в семь. Он принял душ, побрился, почистил зубы, расчесался — все за ширмой, заменяющей стены ванной комнаты. С вешалки снял рубашку и брюки нежно-персикового цвета — сегодня настроение для них. Дверь, больше похожая на кусок стены с таким же толстым, как она сама, непробиваемым темным стеклом, отъехала в сторону, и человек с номером «9258683468» на рубашке — там, где мог бы висеть бейдж, — вышел в лабиринт металлических лестниц, ведущих от точно таких же комнат вниз — к внушительному, как парк, общему пространству. Там были настоящие деревья, высаженные в настоящую почву, настоящая трава под искусственным солнцем, широкие дорожки, засыпанные настоящим, немного влажным, как после дождя, песком вперемешку с мелкими камнями: звук шагов по нему успокаивал больше, чем по бетону или тем более металлу.       В огромной столовой, утыканной средних размеров квадратными столиками, словно реквизированных из нескольких кафе, он позавтракал вместе с сотнями других мужчин различных возрастов и рас: многие сидели группками, разговаривали во время еды, посмеивались, но были и те, кто выбирали маленькие круглые столики у стены, чтобы посидеть в одиночестве за мыслями или с книжкой. Подсевший к «9258683468» низенький старик имел венок пушистых белоснежных волос над ушами, на абсолютно голой макушке отражались блики высоких потолочных ламп.       — Доброе утро, Фредди.       — Доброе, Чарли, — улыбнулся зубными протезами старик. Им не надо было больше ничего говорить друг другу: с отзвуками неугасших до конца улыбок они молча ели — как отец и сын.       Дядюшка Альфредо много кому здесь был заместо отца, и «сыновей» у него здесь тоже хватало, но особой симпатией старик пропитался именно к Чарли, слишком сильно — до боли — похожего на его родного сына, которого он, пьяный вдрызг, в приступе ярости забил молотком для мяса… Невиновных тут нет, невиновные сюда не попадают.       — Хашбрауны им сегодня особенно удались, — обронил Чарли на прощание, поднимаясь и забирая свой поднос с опустевшей посудой на нем. Альфредо пружинисто закивал и отправил в рот кусок сосиски.       — Группа? — невнятно поинтересовался он.       Чарли взглянул на настенные электронные часы.       — Да. Совсем скоро.       — Удачи.       — И тебе!       Через десять минут Чарли зашел в небольшую светло-розовую комнату. За мутным стеклом, имитирующим окна, горел белый свет, словно за этой стеной стоял пасмурный, но все равно приятный денек, а не бесконечное количество тон земли что справа, что слева… со всех сторон. Вдоль стен пестрели диванчики, на которых уже разместились знакомые Чарли. Посередке пустовал круг из десяти стульев. Через несколько минут в комнату зашел мужчина в светлой одежде без номера на груди, закрыл за собой дверь и приветственно улыбнулся всем присутствующим. Взрослые люди не нуждаются в приказах, будто собаки, — все сами, заметив последнего недостающего участника сессии, оставили диваны и заняли стулья в случайном порядке. И хотя в кругу все казались равными, взгляды были устремлены на последнего вошедшего в комнату.       — С добрым утром! — развел он руки в стороны, словно призывал к объятиям. — Кто хотел бы начать?       Руку с большим энтузиазмом поднял сосед Чарли, худощавый чернокожий юноша лет двадцати семи, и все присутствующие переключили внимание на него.       — С добрым утром! — повторил он, и все закивали в ответ. — А оно для меня и правда доброе!.. — нервно хохотнул он. — …потому что вчера я не нажал кнопку.       Сидящие в кругу разразились теплыми аплодисментами, и только хлопки Чарли были грустны от захватившей его тревоги. Масла в огонь подбавили глаза ведущего, с пугающим профессионализмом выцедившие в момент всеобщего одобрения именно Чарли.       — Спасибо! Мне… было нелегко, — продолжил его сосед, — я долго не мог заснуть вчера… В мозгу пульсировала мысль: «Нажми! Нажми! Нажми!», но я вспоминал наши встречи, рассказы всех тех, кто тоже переставали нажимать кнопку, и мне становилось чуть лучше. Я не помню, как заснул, но проснулся с… легкой душой! — восторженно удивился он собственным словам. — И… Я не знаю, будут ли у меня срывы: мы же знаем, что срывы бывают всегда — и это абсолютно нормально! — повторил он усвоенное на всех предшествующих встречах. — Но все-таки я надеюсь, что смогу не нажимать эту кнопку и дальше — месяц… Спасибо, что выслушали.       Ему вновь похлопали, на этот раз Чарли изобразил воодушевление остальных, но даже ему самому оно показалось искусственным.       — Это просто замечательная новость, Эрл! — вновь заговорил ведущий. — И ты сказал абсолютно правильно: срывы — это нормально. Но наша задача — не смиренно их принимать, а всякий раз спорить с ними, заявлять твердое «Нет!», бороться изо всех сил и никогда не сдаваться!       Взметнулась рука через три человека от Чарли: тучный лысый бородач был угрюм и встревожен. Ведущий ему кивнул, и только тогда тот заговорил:       — Всем доброе утро… Эрл и Майкл затронули тему срывов — и я как раз переживаю один прямо сейчас…       Обращенные к нему лица погрустнели, в глазах темнели понимание и сочувствие, даже у Чарли.       — Я не нажимал кнопку девять дней. И мне казалось, что в этот раз я выдержу месяц, но… мне приснился тот мальчик… мальчик, который увидел нас в парке во время изнасилования. Он хотел помочь девушке, на которую мы… напали, — с горечью признал он, — но мои друзья начали избивать его, чтобы заткнуть ему рот, и случайно убили… И пусть я и пальцем его не тронул — потому что в это время насиловал, теперь я понимаю, что я тоже в этом виноват. Я… Я не смотрел на него особо, как мне казалось, но спустя десятилетия, что я нахожусь здесь, я помню его лицо отчетливее даже, чем лицо девушки… И меня не покидает ощущение, что я отсидел за нее, за то, что сделал с ней, но не за то, что сделал с ним своим бездействием…       — Все мы через это проходим, — принимающим тоном подытожил ведущий. — Сперва, оказываясь здесь, мы думаем только о том, как отсюда поскорее выбраться, но со временем уже не знаем, как это сделать — и как сбежать от самих себя, в прошлом совершивших ту или иную ошибку.       — Можно сказать? — снова поднял руку Эрл.       — Конечно. У тебя есть мысли по поводу рассказа Билла?       — Да. Билл, я думаю, это хорошо, что у тебя срыв, ведь это доказывает, что ты исправился, что у тебя излечивается совесть и что ты видишь в той девушке и том парне — людей. Я прав, Майкл?       — Я думаю, да, — согласился ведущий. — А как считают остальные?

***

      После групповой терапии — спортзал с тренажерами и баскетболом. После обеда — просмотр фильма в кинотеатре, следом индивидуальная психотерапия. До отбоя еще оставалось достаточно времени, но Чарли поспешил к себе в камеру. Хотелось почитать перед сном, пока не погасили свет. Он разделся до трусов, залез под одеяло, книгу положив на подушку, и уже собрался открыть ее, как вдруг в закрытую, но не запертую пока что дверь позвонили: снаружи нажали маленькую круглую белую кнопку — и по камера разнесся звон по-домашнему привычного дверного звонка. Если бы это был другой заключенный, он остался бы ждать разрешения войти, но в данном случае звонок был всего лишь проявлением хороших манер, уважения к чужому личному пространству. Дверь открылась медленно, как отходил бы в сторонку неповоротливый толстяк в узком проходе, и с порога Чарли поприветствовал Майкл, ведущий групповую психотерапию специалист и бывший заключенный.       — Прости, что беспокою вне наших сессий, — вошел он в комнату с улыбкой, — но я бы хотел кое-что обсудить с тобой — до того, как поделюсь теми же размышлениями с коллегой с твоих индивидуальных сессий психотерапии.       Честность и прямолинейность Майкла Чарли оценил. Оставил книгу на подушке, сел, укутавшись в одеяло по подбородок. Психолог дошел до письменного стола, взял за спинку стул и поставил его перед кроватью — присел напротив удивленного Чарли.       — Ты нажимаешь кнопку, — с понимающей полуулыбкой вымолвил Майкл.       — Да… как и все…       — Ну, не все: давай помнить о том, как опасно и саморазрушительно генерализировать личный опыт. «Многие тут нажимают кнопку».       — Практически все, — не особо поправил сам себя Чарли, отказавшись от услышанного варианта. Майкл невнятно покивал, мол, да, тут ты прав, но давай сейчас все же не будем об этом. — Почему Вы пришли ко мне? Почему сегодня?       — Потому что сегодня в группе ты был единственным, кого опечалила новость Эрла…       — Мне не было грустно!.. — честно помотал головой Чарли.       — Прости, если я ошибся. А что ты тогда испытывал?       Заключенный сомкнул губы — понял, в какую ловушку загнал себя, решив оспорить специалиста.       — Я был рад за него… — глубже спрятался он в одеяло.       — А еще? — проницательно блеснули чужие глаза.       Чарли молчал. Майкл тоже. Первый смотрел на пол, второй — на заключенного. Штиля не выдержал Чарли:       — Я правда рад за него. Просто… он неправильно смотрит на выход отсюда…       — Чарли, ты помнишь о правилах группы? Безоценочность.       — Да, я не специально… Мне кажется, что Эрл неправильно воспринимает освобождение. Там никто не ждет его с распростертыми объятиями. А даже если пара человек и есть, то весь остальной мир — нет.       — Потому что он имеет судимость?       — Н-не… Ну да, наверное… Но я не про людей. Я про мир в целом…       Он поежился в одеяльном коконе. Странно… Обычно он согревался куда быстрее, но на нервах сейчас лишь холодел. Однако он и не нервничал раньше во время бесед с Майклом и другими работниками тюрьмы…       — И что его ждет там, в мире?       — Утраты, — быстрее нужного выпалил Чарли. Он сожалел, что выпустил наружу то, что опутывало корнями все его внутренности последние пару лет особенно активно, но замолкать уже не было смысла. — Боль… Постоянные прощания навсегда…       Майкл понимающе кивнул, несколько секунд внимательно вглядывался в лицо собеседника, отчего тому они показались минутами, напряженными, распираемыми затянутой неудобной тишиной.       — Тебя ждут «в мире»? — наконец, спросил психолог.       — Родители, — виновато ответил Чарли.       — Разве тебе не хочется с ними снова видеться так часто, как это возможно?       — Столько лет прошло, — поморщился от боли заключенный, — моложе они не становятся. Это особенно хорошо заметно из-за периодичности свиданий здесь.       — И пока ты тут, — проникновенным тихим голосом продолжил за него Майкл, — кажется, что время там тоже хоть немного притормаживает — ведь здесь же оно стоит на месте, каждый день похож на предыдущий, среда комфортная, вокруг знакомые лица, никакой боли, никаких тревог — все предсказуемо, а значит, безопасно.       Чарли громко сглотнул, чуть приспустив одеяло: оно было слишком тяжелым сейчас, давило на горло и легкие…       — Меня отсюда выгонят?.. — со страхом спросил он.       — Нет. Мы не можем силой выдворять отсюда людей — только тогда, когда они готовы вернуться в общество и стать его равнозначной частью. Запретить нажимать кнопку никто тебе тоже не может. Ты не нажимал ее в начале срока заключения, как и все стал нажимать в середине, пропитавшись виной и раскаянием, но сейчас ты это делаешь по совсем иной причине.       — А как Вы поняли… что по иной?..       — Полтора месяца назад в группе, когда Том рассказал, что перестал нажимать кнопку, ты от души порадовался за него, а еще сказал, что его срока пребывания здесь вполне достаточно для искупления его ошибки. Но вы попали сюда за нарушение одного и того же закона, а ты сидишь дольше.       Майкл поднялся, потер ноющую шею, когда вдруг Чарли вздрогнул от звука собственного голоса:       — Вы расскажете все психотерапевту с индивидуальных сессий?       — Конечно, — к разочарованию Чарли, утвердительно ответил Майкл. — Страх перед внешним миром — серьезная проблема, встречающаяся после длительного заключения гораздо чаще, чем тебе может показаться. Связанные с ней фобии нужно прорабатывать у специалиста — не всю жизнь тебе же здесь сидеть, правда? Спокойной ночи, Чарли. Спасибо, что согласился поговорить.       Гость вышел, вернув на место — за письменный стол — стул, но забрал с собой нечто столь важное, без чего эта комната стала пустой и пугающей, точно посередке разверзлась невидимая черная дыра, жаждущая поглотить все и вся — тот мизер, который Чарли сейчас имеет. Он переложил книгу на пол у ножки кровати, прижался к подушке щекой — и пролежал так до тихого стрекотания потолочных ламп во время их угасания. Несмотря на воцарившийся в комнате ночной полумрак, он отчетливо видел кнопку — только ее, а все остальное — размыто. Ему чудилось, что она врезана не в стену, а в его висок: череп чесался по вине пластика, царапающего неровными краями кость. В животе ныли кишки и шебаршили крысы. Руки деревенели. Мысли, едва сформировавшись, рассыпались в серый колкий песок. Время шло, а сна не было ни в одном глазу! Наконец, не выдержав этой пытки, Чарли вскочил с кровати, рванул к проклятой стене и вдавил кнопку так остервенело, что она могла даже сломаться. Но она выдержала — и отправила системе сигнал. Один день с нажатием кнопки — одни дополнительные сутки заключения. Она аннулировала пройденный день, возвращала время вспять для того, кто полировал ее пальцами.       Ненавидящий себя — впервые несчастный после нажатия кнопки, — Чарли вернулся в постель, свернулся калачиком под одеялом, зажал голову обеими ладонями. Пластика в черепе больше не было, только дыра, сквозная кровоточащая рана. Он заснул лишь потому, что мозг устал страдать от боли и отключился.       Наутро Чарли чувствовал себя так, словно это его сбила машина… Он принял душ без удовольствия, выбрал пастельную серо-голубую одежду, вышел на лестницу: бесконечное множество шагов по металлическим пролетам убивало его и без того измученную голову, так что он поторопился оказаться в «парке», внизу. У входа в столовую его за рукав перехватил здоровяк Билл, выглядел хмурым и сочувствующим.       — С добрым утром, — не шибко уверенно произнес Чарли. Билл ему не ответил — подбирал слова. — Ты чего?..       — Я не знаю, как сказать помягче, — убито проговорил Билл. — В общем… дяди Альфредо ночью не стало… Врачи сказали, инсульт…       — Ч-чт… — оторопел Чарли. Но Билл похлопал его по спине и грузно направился в столовую.       Чарли стоял на широком высоком пороге, с одной стороны которого был каменный пол, с другой — песчаная парковая дорога; но под подошвами его тряпочных кед на липучке словно сырела древесина старой лодки, бросаемой сердитыми волнами из стороны в сторону… Он обошел этот шторм, но тот погнался за ним и отнял весла… Не веря до конца словам приятеля, Чарли помчался через спокойный поток отправляющихся на завтрак заключенных вновь к лестницам, наверх, к камере старика Фредди. Через два пролета Чарли выбежал на нужный ему этаж, пронесся мимо комнаты Билла и остановился у следующей. Дверь была открыта, точно в опустевшей птичьей клетке… Кровать лишилась постельного белья и матраса, вешалки с одеждой пропали, не осталось ничего, кроме мебели — лакированный гроб, на деле не хранящий уже ничего важного…       Стоять у разграбленной жизни полюбившегося, заменившего отца старика было невыносимо. Чарли отошел обратно к ступеням, посидел на них пару минут, пока мимо проходили на завтрак припозднившиеся пташки. Подниматься снова на ноги было тяжело, но Чарли справился. Шумно гоняя в носу влагу, он добрел до своей камеры, в верхнем ящике письменного стола взял крупный желтый стикер, написал что-то на нем и с тяжелым вздохом приклеил поверх чертовой кнопки. Оставаться в комнате не хотелось. Завтрак хоть немного поможет отвлечься, а на групповой психотерапии возможно будет вспомнить старика, поговорить о нем со всеми… Чарли вышел из камеры, загремели ступени…       Комната была пустой, молчаливой и холодной. На желтом стикере чернели слова:

«НЕ РАБОТАЕТ».