и я скучаю по тебе больше всего на свете

Тебе тринадцать, и тебе кажется, что миру приходит конец. Пол дематериализуется под тобой. Кровь медленно образуется в лужицу мерзкого алого оттенка. Тебя тошнит при виде этого. Ты цепляешься за форму своего лучшего друга, у тебя дрожат руки. Скользкие от крови, с побелевшими костяшками пальцев, они перегружены, напряжены под тяжестью жизни в твоих руках и осознанием того, что после сегодняшнего вечера ты больше никогда его не увидишь, что он умирает. Ты — стакан, опасно балансирующий на краю. — Спасибо, Чифую. Он замирает в твоих объятиях. И что-то в тебе разбивается вдребезги. В том, как ты выкрикиваешь его имя, прося и умоляя об ответе, сквозит отчаяние, но пламя не возвращается к жизни, и от тебя остаются только остатки сажи. Тебя встречает молчание. Мир вокруг тебя раскололся; острые серебряные осколки искажают твоё зрение, пронзая грязные ладони твоих рук. Ты не хочешь верить, что это реально. Этого не может быть. Возможно, это одна больная придуманная шутка, которая на самом деле совсем не смешная, или это кошмар, от которого ты скоро проснёшься, задыхаясь и потея. Он улыбается тебе, и ты почти можешь притвориться, что находишься совсем в другом месте. Ты на лестничной клетке, сидишь на ступеньках, делишься лапшой; ты снова читаешь сёдзё-мангу в своей комнате. (Где угодно, но не здесь.) В мире нет ничего достаточно громкого, чтобы заглушить оглушительный звук его последнего вздоха. Его последние слова, произнесённые шёпотом, как бремя твоего имени. У него влажные глаза и кровь на губах; ты знаешь, что это твоя реальность. Вдалеке кто-то плачет, некрасивый и пропитанный горем. Ты пришёл, чтобы освободить человека, которым сам и являешься; ты тот, кто кричит; ты тот, кто скорбит. Когда твои крики перерастают в тяжелое дыхание, ты не двигаешься. Ты скорчился там, неподвижный и неизменный, потерянный между чувствами, поглощающими тебя, и последующей пустотой. Без направления и ориентира компас лежит забытый. В какой-то момент тебя отрывают от его тела, тебе хочется брыкаться, тебе хочется кричать, тебе хочется остаться и гнить вместе с его безжизненным трупом. Ты так устал. Твоё тело не подчиняется, и с пересохшим и хриплым горлом тебя торопливо, без костей, утаскивают прочь. (Твои глаза никогда не забудут его труп.)

***

Даже когда солнце начинает садиться, и люди начинают расходиться по домам, ты остаёшься. Ты не думаешь, что сможешь вынести пребывание в этой квартире; физическое напоминание о твоей потере будет всего двумя этажами выше тебя. Нет передышки ни в боли в твоих костях, ни в уколах от холода. Ночной холод не может успокоить раны от боли, потому что передышка приходит в виде мальчика с острой клыкастой ухмылкой, в виде мальчика с чернильно-чёрными локонами. Передышка найдена в мальчике, который значит всё, и в образе мальчика, которого здесь нет. Передышки больше нет. Единственное, что наполняет тишину вечера, — это ровный скрип качелей. Парк пуст.

***

Кто-то подходит, чтобы встать перед тобой. Ты не двигаешься, чтобы посмотреть вверх. — Чифую. Это Такемичи. Глаза мальчика покраснели и опухли — явный признак того, что он плакал. Его губы покрыты запёкшейся кровью, а лицо — синими и пурпурными пятнами, он выглядит ужасно. Вытащенный из ада и обратно, мальчик выглядит мертвецом на ногах. Когда ты не делаешь ни малейшего движения, чтобы ответить, он пытается снова: — Чифую, пожалуйста. На этот раз более отчаянно, тебе не нравится тон его голоса. Ты не можешь придумать формулировку, чтобы описать стеснение, душащее твоё дыхание. Ты ничего не можешь сделать, чтобы стало лучше. (Ты ничего не можешь сделать, чтобы вернуть его обратно.) И поэтому ты ничего не отвечаешь. Твой рот пересох, а голос украден, унесённый ветром. Ты пытаешься объяснить всё это своими налитыми слезами глазами, и Такемичи, кажется, понимает, потому что его собственные начинают слезиться. Есть что-то невысказанное, тяжело висящее в воздухе, что ты отказываешься признавать. Оно приносит плоды в нежности его взгляда и хрупкости его объятий. Вы оба — дети, которые стали свидетелями невообразимого.

***

Ты оказываешься в знакомых коридорах жилого комплекса, взлетаешь на свой этаж, чтобы не задерживаться; воспоминания могут разрушить то немногое, что от тебя осталось. Возясь с ключами от входной двери, ты пытаешься делать что угодно, только не думать о нём. Когда дверь наконец открывается, и когда ты входишь, страх тяжело ложится у тебя в животе. Существует потеря, которая охватывает всё вокруг тебя, и в каждом твоём шаге есть неправильность, ноги еле волочатся по твёрдой древесине. Тени длинные, и солнце село. В тебе, до глубины души, укоренился твой лучший друг; судя по фотографиям, прикреплённым к металлической двери холодильника, и предметам, разбросанным по комнате. Головокружительное чувство, когда ты думаешь о нём, теперь потускнело от туманной лихорадки, как воспоминания о красном, которые всё ещё свежи и ужасно ярки. Цвет, который горит за твоими веками и покрывается коркой под твоими ногтями. Большой красный круг над пустыми пространствами твоей квартиры, на которых он обычно сидел и смеялся. Ты чувствуешь себя чужаком в собственном доме. Ты видишь кота, которого вы оба так нежно любили, и вместо тепла, кажется, что тебя окатили холодной водой. Пик Джей сразу же распознает, что что-то не так, и трётся о твою ногу в знак беспокойства. Твои дрожащие руки скользят по чёрной кошачьей шерсти. Он оглядывается назад, как будто ищет того буйного мальчика, который часто приходит с тобой. Любопытно, тот отсутствовал неделю. У тебя не хватает духу сказать Пик Джею, что он больше не вернётся. Не тогда, когда ты сам едва можешь это понять. Резко встаёшь, направляешься в свою спальню, запираешь за собой дверь. Впервые ты не спишь с котом у своих ног. Ты переодеваешься из своей окровавленной униформы и падаешь на свой матрас. Ты просто хочешь забыть. Забыть всё, что произошло, и, возможно, просто очнуться от этого ужасающего кошмара.

***

Ты начал часто обнаруживать, что дрейфуешь бесцельно. Впадина в грудной клетке — это пропасть, которая поглотила все твои привязи к миру, и с оборванными нитями ты ищешь что-то, чего не можешь понять. Твое тело — это дым, собранный вместе со всеми неправильными формами, отдалённое воспоминание о том, кем был Мацуно Чифую до встречи с Баджи Кейске. Ты — нечто извращённое и ужасное. Ты ненавидишь, как все на тебя смотрят. Ты в порядке. Это ты продолжаешь бормотать каждый раз, когда задают вопрос о самочувствии. Ты в порядке. И это мантра, которую ты повторяешь про себя до тех пор, пока слоги не сольются вместе; они становятся пёстрыми бессмысленными звуками, от которых ты пытаешься получить утешение. У тебя язык заплетается, ты, кажется, и сам себе не веришь. Это не нормально. Всё это не нормально. Ты не можешь смириться с его смертью. Ты едва можешь держать себя в руках каждый раз, когда идёшь в школу один. Когда ты проходишь мимо класса, в котором он пишет — писал — письма, это похоже на удар под дых. Недостающие части врезаются в тебя, куда бы ты ни пошёл, потому что это то, кем он был. Он был всем миром. В самом твоём существе укоренилось то, как он повлиял практически на всё в тебе. Первый человек, с которым ты был вежлив; первый человек, которого ты считал крутым; первый человек, за которым ты хотел следовать. Причина, по которой ты носишь такие волосы, или почему ты любишь лапшу. Причина, по которой ты присоединился к Токийской свастике. Может быть, тебе стоит уйти, ты не можешь представить себе первый дивизион без него. (Твою первую любовь.)

***

Проходит 3 ноября; ему исполнилось бы пятнадцать. Он здесь не для того, чтобы праздновать.

***

Ты смотришь на своё величайшее сожаление. 31 октября. В ту ночь это было выгравировано на надгробном камне. Канавки, написанные Баджи Кейске, с каждым ударом кандзи ещё больше сокращают тебя до голых костей. Ты — трус. Убегал и так долго избегал этого. Но через две недели ты наконец-то здесь. Зажигая палочку благовоний, ты присаживаешься на корточки перед могилой. Она окружена цветами. Яркими-яркими. Они хорошо ему подходят. Чувство стыда принесло тебя сюда. Ты не заслуживаешь быть здесь, не тогда, когда знал, что он планировал, как ты обещал защитить его и как потерпел неудачу. Ты бы хотел, чтобы тебя ударили ножом вместо него. Но нет смысла размышлять о прошлом. Ты жив, а он — нет. Как бы сильно ты не желали иного исхода, ничто этого не исправит. Здесь тихо. Листья шелестят от мимолетного ветерка. — Баджи-сан... Прям также, как когда я тебя впервые встретил. Уголок твоего рта приподнимается, когда ты вспоминаешь, как вы подружились, хотя и более меланхолично. — Я купил, как и договаривались. На пополам. Что ты никогда не забудешь, так это то, как он улыбнулся тебе, даже с побитыми костяшками пальцев и растрёпанными волосами, и то, как он спросил, нравится ли тебе лапша; блюдо, которое позже стало чем-то вроде традиции. Всё в старшем мальчике было чем-то смелым, заметным. Выделяясь в толпе, он привлекал к себе внимание, приводил в восторг. Каждое мгновение, проведённое с ним, было маленьким сокровищем в виде воспоминаний, которые можно было спрятать в библиотеке своего разума. Ты скучаешь по нему. — Баджи-сан, — ты шмыгаешь носом. — "Спасибо"... Несправедливо. Твои ногти впиваются в кожу ладоней, полумесяцы врезаются в кожу. Ты больше не можешь сдерживать слёзы, и твоё тело сотрясают рыдания. Ты оплакиваешь своего лучшего друга, своего любимого и всё, что он для тебя значил, — всё ещё значит для тебя. — Что же мне теперь делать?! (Это вопрос, на который он не может ответить.) Когда твои слёзы наконец высыхают, ты снова поднимаешь глаза. Твоя рука лежит на прохладной каменной поверхности. — Баджи-сан... Тихий шёпот, говорящий об обожании. — Я люблю тебя. Теперь ты это понимаешь. Жжение в груди, ток в венах, от которого кончики пальцев покалывает, когда пальцы соприкасаются. Это эгоистично с твоей стороны — говорить об этом только сейчас, когда никто не слушает, и он не может ответить. Три жалких слова, которые у тебя никогда не хватало смелости сказать, пока у тебя ещё был шанс. Теперь ты опоздал. Ты просто хочешь, чтобы он вернулся. Но Баджи Кейске мёртв, и часть тебя, должно быть, умерла вместе с ним.