В аду

Измотанный загадочным врагом, единственный выживший из своего отряда, практически без чакры… Обито из последних сил бросился на такого же измотанного шиноби-отступника в маске, который недвижимо стоял, по-видимому, готовый с гордостью принять свою смерть. Испещренное шрамами лицо Обито было перекошено чистым гневом и яростью, пылающей в нём так же сильно, как Воля Огня. Как же изменилось это лицо, обыкновенно внушающее врагам — страх, а союзником — уверенность, когда в последний момент противник решил снять свою маску — решил, когда, казалось бы, Обито уже не мог остановиться. Однако ради этого человека Обито всегда был способен на невозможное. — Чего же ты? Уже не так смел? — с ухмылкой спрашивал Какаши, которому доставляло удовольствие наблюдать за быстро меняющимся лицом Обито — таким как всегда открытым и богатым на проявление эмоций. Таким, каким он всегда был с прежним Какаши. Гнев и ярость сменились сначала невольной радостью. Радостью видеть такого дорогого ему человека, которого он так долго считал погибшим. А на смену радости пришло страшное осознание… И Обито подставил к горлу Какаши кунай — подставил дрожащей рукой, но никак не отваживался сделать решающее движение. Он чувствовал два дыхания: свое — заполошное, сбившееся, быстрое — и чужое (хотя, какое оно ему чужое…) — совершенно спокойное, размеренное. — Ну, чего же ты медлишь, я весь твой. Делай со мной что хочешь, — наполненные специальной двусмысленностью фразы, пошлые в очевидности своей цели — добить Обито, не используя при этом чакры, которой ни у одного из них не осталось. Однако фразы цели этой легко достигли. Легко, как же этому человеку до смешного легко вывести из себя одного из лучших шиноби Листа. Если бы все товарищи Обито, отправившиеся с ним на эту опаснейшую миссию, не погибли, то наверняка бы в этот момент поняли, что это не они ценой своих жизней измотали и загнали в угол главную опасность пяти наций, а сама эта опасность обвела их вокруг пальца. И выживший Обито — не оставшийся добивать врага счастливчик, а часть расчетливого плана. — Ну же, решайся. Не сейчас, значит, никогда. Если не убьешь, всю жизнь будешь и дальше гоняться за мной и вот так упускать моменты, а в перерывах — себя корить. Убьёшь — тоже самое. Значит, выход один… — произносит Какаши очевидные вещи зловеще-горячим шёпотом. Большего и не надо, так они близко стоят. — Заткнись! Я не пойду с тобой в этот ад! — Ах, не пойдешь? Ну, твое дело, — Какаши чуть подается вперед, прямо на кунай Обито, который тот не успевает убрать. Но кунай тут же падает, а Обито быстро перехватывает сильной ладонью горло Какаши, то ли в попытке пережать порез, останавливая кровь, то ли задушить. Из раны сочиться алая, теплая, родная кровь, оставляя след на перчатках, на пальцах, в душе. Какаши хрипло смеется. Обито понимает, что отказываться от приглашения в «ад» было бессмысленно. Он уже в аду.