Улыбка

Будь хорошим сыном. Будь почтительным. Будь добродетельным. Будь спокойным. Будь отрешённым. Будь вежливым. Будь мягким. Будь стойким. Будь добрым. Он копил в себе эти наставления, эти чужие ожидания с самого детства. Они въелись под кожу, срослись с ним, впились иглами в голову, контролируя и подавляя. Причиняя боль каждый раз, когда появлялась даже не мысль, слабый её отголосок на то, чтобы поступить по-другому. Нельзя быть бесконечно добрым. Но он заставлял себя быть таким. Приклеенная улыбка превращала лицо в фарфоровую маску, милую, красивую и совершенно пустую внутри. Кто-то назовёт его лицемером. Он и сам так считает. Но уже не может по-другому. Он привык быть добрым к людям, даже если они не были добры в ответ. Он привык улыбаться под градом насмешек и унижений. Привык радоваться малому. Привык быть никем. Настолько привык, что уже и не помнил, каково это - быть кем-то. Значимым. Не будь злым. Не отвечай ударом на удар. Не будь корыстным. Не будь честолюбивым. Не мечтай о несбыточном. Не ожидай особого отношения. Не проси чего-то для себя. Это уже то, что наложилось поверх со временем. Даже когда было больно, он должен был оставаться собой. Тем собой, каким его хотят видеть. Мягким, добрым. С.Л.А.Б.Ы.М. Доверчивым. Наивным. Неконфликтным. Покорным. И это то, что зачастую заставляло его действовать по заученной, вдолбленной жизнью схеме. Помогай безвозмездно. Не проси награды. Не оставайся нигде надолго, тебе нет места. Улыбайся. Улыбайся. Улыбайся. Он заставлял себя быть добрым и мягким, потому что иначе не выжил бы, не вытянул, не пережил всё то, что на него свалилось. Пока ты улыбаешься, даже самая большая беда не кажется таковой. Всегда может быть хуже. И хуже было. Время от времени. Но, честно говоря, он не мог представить, что ещё могло с ним случиться, чтобы наконец-то померкло то, что было ранее. Иногда, когда он был совсем-совсем один, он тихо смеялся над тем, что даже его богатой фантазии не хватает на придумку чего-то ещё. Чего-то, что могло бы сломать его окончательно и наконец перестать думать и болеть вовсе. Что-то, что... Чего он хотел? На самом деле уже ничего. Его по-настоящему сокровенное желание (ложь) просто перестать быть. И, может быть, совсем немного, чтобы его обняли. И пожалели. Пусть жалость для ничтожеств, он уже пал на такую глубину, что никогда не сможет подняться. Не жалей себя. Эти слова помогали ему вставать снова и снова. И эти же слова изрезали его изнутри, отнимали речь и перебивали дыхание. Не смей. Никому. Ничего. Говорить. Не смей. Ты не достоин жалости. Ты сам привёл себя к такой жизни. Это было больно, очень-очень больно. Но он продолжал улыбаться и уходить. Не просить у небес снисхождения. Не желать лучшей доли. Се Лянь жил и не знал, зачем. Очередное вознесение не принесло ничего нового. Ни избавления, ни облегчения. Только ещё большую тяжесть в груди и на плечах. Если бы маска была материальна, сейчас она впивалась в лицо так сильно и остро, что текла кровь. Се Лянь иногда выглядывал из-за неё, и тогда окружающие скрещивали на нём непонимающие, а оттого презрительные и злые взгляды. Он кусал губы и поправлял улыбку в отражении реки. Она должна оставаться безупречной. "Улыбайся, А-Лянь, ты такой красивый!" "Ваше Высочество, ваша улыбка прекраснее звёзд..." "Ах, его Высочество улыбнулся мне! Моё сердце замерло!" "Царственный брат! Улыбнись мне!" И он улыбался, улыбался, улыбался. Улыбался, когда жил, улыбался, когда умирал... - Что такое, гэгэ? Снова кошмар? Мягкие, ласковые руки бережно обвились вокруг плеч. Се Лянь попытался сложить губы в опостылевшую улыбку, но... Не вышло. Он вжался лицом в оголившееся плечо и тихо всхлипнул. Ему тепло выдохнули в волосы и обняли крепче, укачивая и баюкая. - Всё хорошо. Ты можешь не сдерживаться, этот Сань Лан не будет любить меньше, если гэгэ перестанет заставлять себя улыбаться. Се Лянь глотал слёзы и что-то внутри, что-то бесконечно стянутое и болезненное постепенно расслаблялось. Ему понадобится много времени, очень много, чтобы вспомнить... не вспомнить, понять, каково это - быть собой, а не спутанным клубком чужих ожиданий. Не втискивать, вбивать себя в рамки, ломать по-живому, а позволить себе наконец-то выдохнуть и отпустить. Отпусти себя, Се Лянь. Всё хорошо. Даже если всё плохо, ты не должен делать вид, что тебе не больно. Отпусти себя, слышишь? Не заставляй себя... улыбаться. Не заставляй себя быть сильным. Я знаю, каким сильным и гордым ты можешь быть. Ты можешь быть любим, но ты не обязан никому. Ни мне, ни другим, ни всему миру. Будь собой. Позволь себе дышать. Сань Лан целовал его в волосы и разглаживал солёные разводы на щеках. Он любил своего бога любым. Сильным, слабым, беспощадным, уставшим, злым и опустошённым. Любил слепо и преданно. Разве любовь не должна быть именно такой? Бескорыстной, бескрайней. Он очень хотел, чтобы его бог был счастлив и рад. Но даже если ему захочется плакать, разозлиться, что-то сломать, всё в порядке. Всё в порядке, пока он жив, пока он есть. Главное не то, какой ты. Главное, что это - ты. Боги не могли понять, когда, в какой момент улыбка Его Высочества Небесного Императора стала редка. С каких пор он позволял себе открыто злиться. А однажды и вовсе схватил разозливших его генералов за шкирки и тряс до тех пор, пока у обоих зубы не застучали. Се Лянь стал позволять себе эмоции. Впервые за нечеловечески длинную жизнь. Сань Лан же всегда улыбался. Даже если его бог злился, даже если бросался вещами (и другими богами), даже если грустил и не отвечал на слова и ласки. Хуа Чэн продолжал улыбаться. Но. Между вымученной, вынужденной улыбкой Се Ляня и улыбкой Хуа Чэна была большая разница. Хуа Чэн улыбался, потому что любил. Эта мысль заставляла тепло в груди подниматься по горлу и осядать на ресницах крохотными капельками росы. "Я люблю тебя"