От дел к словам

      Что бы вы думали — мы сидим за решёткой. Ничего не предвещало беды — спойлер, не стоит бить охранников в универе, — и вот мы здесь. Злюсь ли я? Нет, пожалуй, меня отпустило. Злилась ли? О! Определённо! Скорее, на себя, что недооценила вспыльчивость и не успела истошно заорать: «Да у тебя крыша поехала?!»       Холод оптимизма не прибавляет. Пахнет побелкой и недосушенной краской, пыль оседает в носу, а та, что похитрее, застревает в глотке. Высококлассные пластиковые сидения греются быстро, здорово продумано, но всё равно удручают. Карикатурно широкие прутья решётки на уровне взгляда блестят, отполированные нетерпеливыми арестантами. Нам спешить некуда, так что мы все вчетвером разглаживаем шершавые стены спинами.       Становится совсем холодно, аж мышцы подергивает. Ну нет, где мой плед? Раз уж отсиживать наказание за не-свой проступок, так хоть с комфортом. Вздохнув, убираю соединенные ладони между колен.       Напротив, всё ещё в лосинах и футболке, которую не успела сменить после физры, откинув голову и уйдя в себя абсолютно, сидит Дина. Витает в облаках и не обращает на происходящее — точнее, его отсутствие — никакого внимания. Как и я, она здесь исключительно из чувства долга перед парнями. Конечно, никто не просил их набрасываться на тупых охранников после комментария про сочные орехи и тем более бить их по мордам. Жан здесь почти ни при чём — парень Дины просто впечатлился сидящей рядом со мной вспыльчивостью и зачем-то поддержал инициативу.       Справедливости ради, меня шоу тоже увлекло. Ровно до того момента, как не прискакала полиция.       Меня сканируют сосредоточенным взглядом. Только открываю рот, чтобы спросить, что это за очередной финт ушами, как Лин с протяжным выдохом падает головой мне на колени.       Нет, ну это уже ни в какие ворота не лезет!       — А ну-ка свали! — возмущаюсь в голове и пинаю его коленкой. — Не заслужил.       Ловлю на себе долгий и задумчивый взгляд полицейского в запылившейся униформе с той стороны свободы. Сглатываю и отворачиваюсь тут же, как мужик плотоядно улыбается.       — Сейчас, — успокаиваю, как сюсюкаются бабки с котами перед операцией, когда Лин недовольно мычит. Наконец, выгребаю руки из-под его головы.       Обладала ли я силой его удержать? Не представляю. Вообще-то, признаю, я расслабилась с ним, куда более глубоким, чем напечатано на добротных листах дела. Добыл моё доверие, гадёныш, примерным поведением и удивленной полуулыбкой. Как куратор, обещающий показать новоприбывшему члену общества всё тут, ставлю себе «отлично». Как куратор, обязавшийся ограждать привыкшую к радикальным действиям пороховую бочку от проблем, признаю абсолютное поражение.       Не заметила, когда начала, но скольжу пальцами по волосам Линочка. Они удивительно мягкие — особенно, если сравнивать с кое-чьим характером, — и густые, и путаться в них — одно удовольствие. Да ещё и успокаивает… как кота гладить, только пузико в случае желания не поцелуешь.       Палец проваливается во что-то вязкое.       — Фу, блин… — тяну с неприкрытым отвращением, наощупь вытаскивая из тёмных волос запекшуюся кровь.       — М?.. — будто его это не касается, отмахивается Лин. — Что там?       Естественно, не соизволит подняться, чтобы лицезреть.       — Испачкала ноготь в твоей крови, — язвительно сообщаю, понимая, впрочем, что не затащу его в разговор.       Прядь моих собственных волос опять выбивается. Заправляю её и запоздало понимаю, что и сама извазякалась. Придется вымывать. Или же ходить как наркогном.       Удивительно, но Лин приоткрывает глаз. Показываю ему вымазанный в вязкой жиже палец.       — О, это не моя, — взглянув так, будто действительно может отличать кровь по виду, говорит он. — Это, наверное, что-то капнуло.       Закатываю глаза и внутренне ворчу.       Мы сидим безмолвно. Дина положила голову Жану на плечо, и вдвоём они ловят дзен. Я путешествую пальцами от виска до макушки и пялюсь в стену.       Лин лежит у меня на коленях с умиротворённой улыбкой. Совершенно не раскаивается — весь его вид говорит об этом — и не волнуется. Выглядит так, будто такие нежности распространены в наших отношениях.       Но я знаю — Лин очень осторожен. Сейчас он, хоть и в роли нашкодившего ребенка, понимает, что мы в ограниченном пространстве с настроенными камерами и под взглядом полицейского. Он расслабился, как бы странно это ни звучало, и снова решил, что нас тянет друг к другу.       Эту логику мыслей я ещё могу уловить, но дальше — не представляю, что творится у него в голове. Могу оценить, как хорошо сидят на нём серые вещи точно в размер, как бесталанно он жарит курицу и с каким интересом слушает, когда я рассказываю, но не рискну предположить, куда ведёт вектор его рассуждений.       Думала, что поняла его, когда мы поцеловались впервые. В вылизанной его новой квартире, под закат и запах антисептика на его разбитой брови. Мне казалось, он тонет в моих глазах так же, как я в его. В тот момент мы сделали ровно по пять ментальных шагов друг к другу и встретились в точке долгого, продуманного и взаиморастворимого поцелуя.       Оказалось, расслабилась я совершенно зря. Потому что следующая наша встреча началась с его оправдания за «порыв». Тогда, когда я была уверена в нашей тяге к друг другу, в нашем зарождающемся микровакууме, Лин собрался извиняться. Тогда я в полной мере осознала, что не понимаю в его логике ничего.       Снова думала, что поняла, когда он счастливо выдохнул от ошарашенного «Мы разве не нравимся друг другу?..» и ещё одного протяжно-неспешного тлеющего поцелуя. В Лине нет ничего пошлого — что тоже удивительно, учитывая, где мы и что в его биографии — и вычурного. Он будоражит меня как объект, которого я ещё не встречала: его взгляд на мир полон глубокой какой-то мудрости, доверия и понимания, что за свою жизнь отвечает он сам. Его поцелуи на вкус как неизведанное.       Он не подпускает никого близко, и я в его системе мира — не исключение. Может позволить гладить себя, но в жизни не расскажет, что его беспокоит. Не доверяет ни одному живому существу, по крайней мере, не на моих глазах. И я не представляю, что с этим делать и надо ли вообще. Потому что я люблю ощущение в пять шагов.       — Так, кто из вас Жан?       Уйдя в транс поглаживания, не заметила, как плотоядный полицейский пришёл по наши души, и теперь таращусь. Быстро беру себя в руки, сглатываю и слышу «м-яу» от Лина. Кажись, я сжала какой-то из локонов слишком сильно.       — Ну я, — кряхтя, пытается Жан показаться крутым. Наверняка у бедняги всё затекло от дрёмы в такой позе.       — За мной на выход.       Перекидываюсь недоумённым взглядом с Диной, она сглатывает и пожимает плечами.       — Так, и вы тоже, — будто вспомнив что-то, смотрит плотоядный прямиком на Дину, — свидетелем будете.       — А?..       — Идемте, граждане.       С беззвучным «помогите» Дина встаёт. Уже в коридоре догоняет Жана и переплетает свои пальцы с его. Свято верю и молюсь, чтобы они отделались предупреждением.       Безмолвие кажется всколыхнутым и тревожным. Опять становится зябко, хоть и теплее. Время капает густым мёдом, наблюдаю стрелки лаконичных часов над столом плотоядного. Только думаю спрятать пальцы опять в Лина, как тот озирается — аж столбенею от такой активности — и, не найдя, видимо, опасности, отталкивается от колен и поднимается.       — Думаю, тебе пора домой, — говорит он хрипловато, откашливается от долгого молчания и смотрит в глаза.       — Ну, меня ещё никто не выпустил, — улыбаюсь.       Всё-таки, я не отрицаю, что засмотрелась на чёткий удар, и только потом поняла, что это очень плохо.       Он выдыхает устало.       — Ты не уйдешь, да? — констатирует он и получает согласный кивок. Трёт переносицу и проводит пальцами по волосам. — Прости, Лер, так не должно было получиться. — Молчит в своих мыслях и потому не констатирует мой наверняка охеревший вид. Только на то, чтобы поверить, что он извинился, понадобилась добрая вечность. — Я облажался.       Я даже не понимаю, как, действительно ли я не ослышалась. Он что, сказал «облажался»?!       — Да, есть такое.       С грустной улыбкой притягивает коленку к груди и ставит на неё подбородок. Смотрит на меня, я — на него. Улыбаюсь, как дура, залипнув на фокусную точку и катая в мыслях, что он действительно извинился.       — В своё оправдание скажу, что мне нет никаких оправданий, потому что ты меня ещё в тот раз просила. Я совершенно безнадёжен.       — Экое чистосердечное признание, — откровенно смеюсь. — Тебя вообще не получится образумить?       Карие глаза заглядывают в мои. Серые стены перекрашиваются в иссиня-чёрный, а неровности на них зажигаются далёкими светлячками; разбитый пол под ногами уступает место пропитанному росой газону, стрёкот электрических лампочек перетекает в песни цикад, а пыльный воздух трансформируется в запах ночи; по коже бегут мурашки от того, как Солнце забрало с собой тепло, оставив взамен единение.       Лин смотрит долго. Потом морщит нос, усмехаясь, и утыкается взглядом в пол.       — Я стараюсь.       Я поеду крышей от одного этого признания вперемешку с пристыжённым видом. Если бы в глубине души я на него не злилась за все эти выкрутасы и не только с полицией, наверняка бы уже втюрилась как в последний раз. Но нет, сегодня не заслужил.       — Верю, — снисходительно улыбаюсь.       Он поднимает взгляд и снова встречается со мной. Не уверена, что намеренно, и сам, кажется, удивляется этому. Мне не хочется прерывать эту магию, даже с учётом того, что я в ней учувствую.       Время трансформируется, но не получается оценить, как именно. Щелчками меняется мир: от засахаренного мёда время превращается в прозрачный кристалл.       Я не искала. Честно. И уж точно не думала, что найду прямо перед собой.       — Можно, я кое-что скажу? — спрашивает он, как ребёнок, не уверенный, что маме это понравится.       — Конечно.       Даже не представляю. Вектор его мыслей определенно не сонаправлен с моим, но мы — всего лишь парочка людей, никак не претендующих на всезнание.       По лавочке для арестованных в тот самый день, когда из всего города нашалили только мы вчетвером, он подкрадывается. Пластик под весом скрипит, и я оглядываюсь, не нарушит ли кто наш очередной такой странный диалог. Пусто. Светло, пыльно, пусто, холодно и тихо.       Наклоняю голову, чтобы всмотреться в бездонные ещё глубже, и Лин зеркалит точно следом. Мы — две формы жизни, не верящие в существование друг друга.       Он наклоняется почти к самому уху и шепчет бесцветно:       — Мне страшно.       Дыхание замирает. Не смею двинуться, как если бы к горлу приложили нож. Всё вокруг теряет текстуры. Кроме дыхания на щеке.       Неужели… он сказал это вслух?       В мире из хрусталя каждое движение чревато последствиями. Вдыхаю и, решившись, кладу руку ему на щёку. Лин так и остаётся замершей статуей с дрожащими руками.       — Смотри прямо перед собой. Тогда не будет страшно.