Oh, To Fall Together

      Дело даже не в том, что спать он не собирался, не в том, что собирался поджидать Пипа; только его голова заполнилась новыми перспективами, и мысли стали чрезвычайно заняты, только он лег на подушку, Герберт обнаружил, что совершенно не в состоянии даже закрыть глаза, не говоря уж про отдых.       Сквозь тонкую стену Герберту казалось, что Пип тоже слишком поглощен мыслями, чтобы спать. В Подворье Барнарда много чего было; затхлых, скрипучих, довольно пыльных и закопченных вещей. Но все же он не был закрытым в себе эгоистом, и из-за этого — из-за страсти, с которой совершал все дела, — он явно слышал слабые, но жуткие рыдания сквозь стену.       Слабое чувство вины подпортило настроение. Пока он лежал в своей постели, глядя в потолок и слушая, как дорогой друг плачет за стеной, мысленно вспоминал тот самый вечер: Пип, казалось, едва сдерживал слезы, даже когда они разговаривали у камина. Как Герберт думал, он лишь особенно ласковый и чуткий к нему друг, и слезы его ничего боле не означали. Хотя, возможно, было еще кое-что.       И теперь он не мог смириться с мыслью о том, что позволил собственным успехам затмить свой разум, проблемы друга, поэтому он встал, взял тусклую свечу и оказался перед дверью Пипа. Костяшки пальцев соприкоснулись с деревом, а губы со знакомым именем.       За дверью послышалось тихое проклятие, которое Герберт проигнорировал и позвал снова. — Гендель, ты в порядке?       — Да, — раздался грубый слабый голос из-за двери.       — Я могу войти? — настаивал Герберт.       В ответ последовала лишь тишина, в течение которой Герберт побоялся, что смутил друга или еще больше обеспокоил того, но мысли прервало слабое, — Да, — и Герберт вошел.       Тусклая свеча светила неярко, но все же освещала Пипа достаточно, чтобы, если бы у Герберта и были какие-то сомнения относительно его настроения, они бы быстро развеялись. Но даже когда Пип вздрогнул от света, было ясно, что глаза его покраснели, щеки блестели от слез, а одеяло и волосы сильно потрепаны.       Герберт поставил свечу на прикроватную тумбочку Пипа и присел рядом.       Пип, похоже, не возражал, чему Покет был рад. Постепенно он повернулся к свету, а следовательно, и к Герберту, и встретился с ним взглядом.       Тот снова почувствовал, как в потаенных уголках сознания просыпается вина. — Гендель, — мягко сказал Герберт, — Поведай мне, что тебя беспокоит.       — Надеюсь, тебе это не сильно нужно. Оставь меня, и все пройдет в течение часа. — Пип улыбнулся, хотя дорожки от слез, все еще блестящие под глазами и на щеках, подкашивали всю уверенность, которую он хотел показать.       Герберт тепло сжал его руку. — Я, так же как и ты, хорошо знаю, что тобой управляют явно не такие ясные мысли, что источник твоего страдания причинит еще большую боль, прежде чем все закончится. Умоляю, расскажи, что беспокоит тебя, чтобы я мог как-то помочь, — не получив ответа, он продолжил, крепче сжимая руку Пипа. — Признаюсь в более эгоистичной причине: чтобы я мог убедиться, что я здесь не при чем.       Мерцающий свет отбрасывал тень на лоб Пипа, что еще больше нахмурился. Свободной рукой он нервно теребил свои волосы, чем вызвал легкое умиление в груди Герберта.       — Тогда, признаюсь, — начал Пип, — что именно ты и твои возможные клиенты сыграли сегодня большýю роль в моем состоянии. — после того, как он произнес это, речь не закончилась, а лишь ускорилась. — Но, Герберт, если бы ты только знал, как я был рад, когда услышал, как ты говоришь о своих новых перспективах! Когда видел, как твои глаза день ото дня становятся ярче, когда ты разговариваешь с Кларрикером! Как ты сиял, когда пришел сегодня ко мне домой!.. Как грандиозно рассказал о своем успехе в Доме! Ты не знаешь, почему это так на меня влияет, только то, что это так. — он вытер слезы, но безрезультатно; глаза наполнились новыми, готовыми занять место высохших. — А теперь, наверное, полагаю, ты думаешь, что я слишком сентиментальный или склонный к истерии, потому что снова начал плакать. Но не волнуйся…       Герберт уже знаком с приступами меланхолии Пипа, хотя, судя по его опыту, они чаще были вызваны финансами, семьей или привязанностью к Эстелле. Лишь изредка он видел, как счастье двигало им (поскольку ему редко хватало его, чтобы волноваться), и никогда — из-за Герберта. Поэтому с немалым удивлением он посмотрел на него, своего дорогого Генделя.       Ночное белье Герберта шелестело на мягких льняных простынях, пока он продвинулся по кровати. Он одернул руку Пипа, собиравшуюся растереть покрасневшую щеку, и опустил ее рядом с другой, таким образом привлекая внимание.       — Гендель, позволь мне начать с того, что я не считаю тебя таковым. Напротив, думаю, что чрезвычайно мило с твоей стороны — быть таким счастливым за меня, что это символ твоего доброго, бескорыстного сердца, — и тут он сжал руки Пипа, который, казалось, немного замялся, — Ты глубоко тронул меня этим. — не заметив изменений в настроении Пипа, он добавил, — Думаю, ты сыграл очень важную роль в моем успехе.       Если бы Герберт предвидел реакцию Пипа, то не сказал бы этого. Но судьбу не изменить, и как только слова разлетелись в воздухе, Пип стал призрачно-белым, что было видно даже в мерцающем свете свечи, и отдернул руки — или попытался, но Герберт все еще крепко держал их, и тот в итоге только притянул Герберта ближе. И ему повезло, потому что в противном случае он, возможно, не услышал бы робкого вопроса, заданного на неглубоком вздохе, — Я?       Его выражение лица и поведение стали слишком необычными и нехарактерными для него! Страх — незнакомая, нежелательная эмоция на лице его милого Генделя. Он мало что мог сделать, кроме как попытаться утешить.       — Да, — подтвердил Герберт. — Если бы у меня все это время не было такого надежного и преданного человека, — моего близкого друга и друга, — боюсь, я бы действительно отправился в Америку и остался жить среди буйволах, как и говорил все это время! Но, благодаря нашей дружбе, во мне прибавилось сил, Гендель, и теперь я настойчиво иду вперед. Я здесь, с успехом, рядом с тобой.       На лице Герберта появилась улыбка. К своему счастью, он обнаружил, что она появилась и на лице Пипе.       — Мое общение и не более того?       — Да.       Его выражение лица смутно поменялось, что в равной мере радовало и успокаивало Герберта. Он сказал тихое «О» и этим простым действием — влажными глазами; темными растрепанными волосами; мокрыми красными щеками; с беспорядком, непонятными чувствами и доброй душой, — его дорогой Гендель похитил его сердце.       Собственные легкие, казалось, перестали работать, и он счел необходимым несколько раз вдохнуть, прежде чем продолжил. — Если бы я попросил у тебя что-то — что-то маленькое — просто обещание, ты бы его выполнил?       — Конечно.       — Не пролей из-за меня боле ни одной слезы. Как бы умиротворенно это не казалось, мне больно видеть это.       Медленное покачивание головой. — Скажи что-нибудь еще, Герберт, не это, иначе мое сердце разобьется под этой тяжестью, — умолял Пип.       Что-нибудь. Это слово эхом пронзило мысли. Что-нибудь. Что-нибудь. Герберт произнес его, ощупывая, пробуя на вкус, задаваясь вопросом.       Даже в полуночной тьме Барнарда яркость будущего Герберта ослепляла его; и хотя свеча была приглушена, а в комнате стояла темень, лицо Пипа светилось: преданностью, привязанностью; ему показалось, что он увидел в сияющем лице Пипа собственные надежды, и наконец торжественно сказал, — Будешь ли ты всегда оставаться моим товарищем… Моим близким товарищем. Как в радость, так и в печали?       И Пип пообещал.       Герберт ухмыльнулся и весело продолжил. — В болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас?       И Пип засмеялся, но пообещал.       Удивление омрачило улыбку Герберта, но надежда побуждала его продолжать говорить. — И пообещаешь мне поцелуй?       Смеха боле не было. Теперь едва ли была та тень улыбки, поскольку Пип, казалось, сдерживал поток вопросов, пытаясь понять, верно ли услышал. Но потом — пообещал.       Поцелуй, конечно же, был не более чем легким соприкосновением губ, мягких, теплых, нежных. Этот робкий поступок противоречил счастью двух юнош, поскольку Герберт отпрянул с широкой улыбкой и головокружением от волнения только для того, чтобы взглянуть Пипа, снова захлебывающегося слезами.       — Послушай, Гендель, — сказал Герберт, протягивая руку, чтобы смахнуть слезы, а затем прикрыть щеку ладонью, — Я снова нашел успех благодаря тебе.       Дрожь сотрясла тело Пипа. — Именно.       — И ты все еще плачешь по мне?       — Да; и эгоистично, но я плачу о себе, что я наконец кому-то нужен. — он слегка навалился на Герберта. — И Герберт, я очень рад, что это ты. Господи, я так ужасно рад, что это ты.       Хотя его слова были сказаны больше в плечо, чем в ухо, он чувствовал тяжесть этих фраз и не был слепым к проблеску страдания, появившемуся даже в момент счастья.       Герберт крепко обнял Пипа и без особого протеста сумел уложить его рядом с собой, все еще прижимаясь к его плечу. Хоть его бедный Гендель все еще плакал, этот вопрос стоило обсудить позже. Однако сейчас — как же ему повезло! Как хорошо, что теперь у него наконец-то появились настоящие перспективы. Как хорошо, что у него есть такой чувственный друг. — Какое блаженство, — подумал он, — Что теперь он стал для него больше, чем просто другом — как чрезвычайно удачно, что у него есть Гендель, его Гендель.