история о том, как не стоит соглашаться возить старых знакомых

Вообще изначально соглашаться на это — плохая идея. Жаль, что Дима понял это так поздно, когда отказаться уже нельзя. И абсолютно запоздало пришло осознание — а выбора-то у него особо и не было. Короткое сообщение с адресами и время — явно не располагает для комментариев, что у него, Димы, вообще-то работа, что он не может. И человек, отправивший сообщение… Дима подумал, что стоит просто согласиться. Себе же дороже спорить с этим. А сейчас, сидя в машине и смотря краем глаза на то, как на переднее сиденье садится сам, чтоб его, Сергей Разумовский, Дубину только и остаётся думать — а мог бы он отказаться. Смотреть на Разумовского не хотелось. Спасибо, несколько лет назад насмотрелся: и на лицо, и на деяния, и на ворону его проклятую. Белую, умную до ужасного. С лёгкой руки Разумовского пришлось познакомиться даже с его «другом детства» — а сейчас Дима предполагает, что любовником — и лучше бы этого всего он не знал. Машина трогается, стоит двери со стороны пассажирского сиденья закрыться. Дима немного нервно сжимает руль и поглядывает на навигатор, чтобы как можно быстрее доехать. К сожалению, в дороге им нужно провести не менее сорока минут, и это удручает. Делает глубокий вдох и медленно выдыхает. — Ну, что вы, Дмитрий? — почти мурлычет с соседнего места Разумовский. «Дмитрий» он тянет со вкусом, будто смакуя. Дима невольно подумал, что тот мог облизнуть нижнюю губу. С чужими привычками он не знаком; а в этом — уверен. И даже не удивляется, заметив в зеркале закушенную губу. По коже ползут неприятные мурашки. — Рад лично с вами познакомиться, — продолжают рядом. С таким пассажиром и радио включать нет необходимости — перекричит и его. — Ближе… помнится, наше первое знакомство вышло… не самым приличным. Сумасшедший мужик на абсолютно голом Игоре Громе. Да уж, лучше знакомства и не придумаешь, — язвит мысленно Дима, а сам вжимает в пол педаль газа, набирая скорость. Сделай просто вид, что ничего этого нет, сделай вид… Он молчит минуту, другую. Смотрит в телефон и что-то печатает. Лучше он так и продолжит. Дима готов даже молиться на это. Но вместо этого смотрит на дорогу и старается ровно дышать. Раз-два-три-четыре, или какая там техника дыхания? На сколько секунд нужно дыхание задерживать? Дима не помнит. Только шумно и резко выдыхает, чуть недовольно хмурясь — буквально только что их некорректно обогнали, едва не спровоцировав аварию. Хочется под нос выругаться, но Дима молчит. Зато Разумовский — нет. Судя по интонации, даже несмотря на незнакомый язык, становится ясно — он возмущён. Ненадолго. Французский звучит у него намного лучше, чем русский. Дима старается концентрироваться на дороге и не думать больше ни о чём. Особенно — о Разумовском. О том, как он всё-таки красиво говорит и умеет неплохо запудривать мозги. Слушать его странно, но по-своему интересно. Особенно когда дело касается вопросов искусства. Будь обстоятельства их знакомства другими, а лучше и в целом история другой, Дима бы обязательно подметил, как загорелись глаза Сергея, как он начал чуть заметно улыбаться на каких-то особых моментах, и как мимика стала ярче. При других условиях — обязательно. Однако сейчас эта болтливость нервирует. Разве может человек вести себя так? Дима сомневается, не может подобрать слова: то ли раскованно, то ли беспечно? Нервно сжимает руль на мысленное предположение — это он бдительность усыпляет. И ведь звучит всё логично. Он — убийца и террорист; он — сумасшедший, позволивший себе играть людьми в буквальном смысле. Не знай Дима о том, что всё это правда, не знай он людей, переживших это, ни за что бы не поверил. Однако… это так. Глупо было соглашаться везти незнакомого человека в абсолютно незнакомое место. Да ещё и где-то за городом. Дурак ты, Дубин, беспечный дурак. И как только в полицию тебя взяли-то? И дослужился ведь до неплохого звания. Будет абсолютно глупо умереть в собственной машине от рук человека, находящегося в розыске. И тут уже далеко не факт, что ему помогут, как после встречи с Волковым — вывезут ещё в лесополосу и задушат. Или застрелят. «Кончай паниковать!» — бьётся в районе висков мысль, разумность которой Дима поймёт чуть позже. Или не поймёт вообще — это уже совсем другой разговор. — «Он не дурак, убивать тебя никто не будет.» — А вы, Дмитрий, я смотрю, тоже увлекаетесь искусством? — внезапный вопрос Разумовского возвращает в реальность; Дима абсолютно не замечает, что до этого предплечья легко коснулись пальцами, и даже то, как немного недовольно Разумовский поджимает губы. Нижнюю даже закусывает, быстро отпуская её. На светофоре Дима всё-таки посмотрел на Разумовского. Удивлённо моргнул, приподняв брови. На что получил какую-то слишком простую полу-улыбку и кивок на торпедо. В самом углу у лобового стекла лежал забытый карандашный скетч. Дима, помнится, потерял его около двух недель назад. Сейчас же приоткрыл рот в беззвучном «а» и отвернулся. — Так, иногда. Детское увлечение. — На мой скромный, — тут захотелось невольно усмехнуться, Дима закусил внутреннюю сторону щеки, — взгляд выглядит весьма профессионально. Могу я? Загорается зелёный. Дима ведёт плечом, мол, «да, господи, бери что угодно, только замолчи». Разумовский как-то слишком резко хватает листок и пристально его рассматривает. И снова Дима не видит, как чуть улыбается Сергей и становится подозрительно задумчивым. Молчит — и на том спасибо. — По крышам любит гулять, значит…— слышится шёпот сбоку. Невольно кажется, что оценивающий. — Мило. То ли Дима уже успел снова накрутить себя, то ли это «мило» действительно прозвучало несколько насмешливо? В целом, весьма ожидаемо, но, увы, не соответствует действительности. Дима действительно много пейзажных набросков делает, но с нынешней работой только по крышам и гулять, мысленно моля бога о том, чтобы не свалиться вниз, пока бежишь за очередным преступником. До истинной романтики — не меньше, чем до луны без ракеты лететь. Скетч положили на место, Дима заметил, как листок закинули туда, откуда взяли. На время стало тихо. Совсем тихо. В природе такое затишье бывает перед бурей. Вот так, что не слышно ни животных, ни от чего-то ещё. Тишина была приятной недолго. Возникло ощущение, что Разумовский не умеет сидеть молча. Или не хочет — вдаваться в подробности у Димы не было абсолютно никакого желания. И когда они уже доедут-то? Ещё из города выехать не успели! А Сергей продолжает что-то говорить… кажется, даже спрашивать? — Простите? — чуть заторможено спрашивает Дима, на пару мгновений поворачиваясь к Разумовскому. — Вы, Дмитрий, всё так же с Громом работаете, верно? — абсолютно невинно повторяет свой вопрос Сергей, однако Диме кажется, что задаёт он его не просто так. И снова эти странные ноты при произношении его имени. Издевается? Или играет? В целом, Дима предполагает, что ожидать от него можно и то, и другое — может, даже и вместе. — Нет, — отрезает Дима и снова сжимает руль. «На больную тему надавил?» — думает Сергей. На больную тему надавил, верно. И всё-таки приятно понимать, что Дима ошибся. Похоже, это всего лишь вопрос «в пустоту», так, чтобы забить фон и не молчать. Вид у Сергея был несколько озадаченным, а потом и вовсе стал задумчивым. Ещё не хватало закушенного кончика языка для полной картины. Навигатор показывает, что скоро им нужно поворачивать. Дима сбрасывает скорость и смотрит в сторону, наблюдая, как проезжают машины по встречной. И совершенно внезапно, даже слишком нервно, оборачивается к Разумовскому — к его колену на несколько секунд кто-то прикоснулся. «Кто-то» руку одёрнул и выглядел так, будто не он этим занимался, и вообще, там, за окном, вид невероятно интересный. Только этого им и не хватает! Вопиющая пошлость, имеющая место быть только в порнографических фильмах. Повезло, что в этот момент они снова затормозили и стояли на светофоре. Дима тоже сделал вид, что ничего не было. К конфликтам он явно не готов. Тем более, с этим человеком. Мало ли, показалось что? Но не показалось. Минут через пять, может, даже и меньше, подобное повторилось. На этот раз ладонь Разумовского задержалась подольше — ровно до того момента, как Дима вздрогнул и попытался уйти от прикосновения, чуть дёрнув ногой. Этого тоже хватило не более чем на три минуты. Ладонь Разумовский потихоньку поднимал вверх, явно лапал. Зачем ему это — Дима, к своему счастью, не понимал. Нервно схватил его за запястье и убрал чужую руку со своего бедра. Всё, хватит, ему это не нравится. — Зачем? — всё-таки спросил он. — Вам вашего… друга мало? Вопрос — из серии «пальцем в воздух», Диме абсолютно точно не хотелось знать, что именно происходит между Разумовским и Волковым. Собственные предположения, появившиеся исключительно после наблюдений со стороны и прямой ответ на заданный вопрос — абсолютно разные вещи. И Дима точно не хотел знать правильный ответ. Сергей на мгновение застыл, глаза чуть расширились от удивления, он будто собирался спросить «откуда ты?», однако быстро вернул себе самообладание. Начал посмеиваться, слишком внезапно опустил снова ладонь на Димино бедро и буквально вынудил посмотреть прямо в глаза. Да так, что у Димы отпали любые вопросы — кто ему Волков, какие их отношения связывают, замешан ли там секс и насколько им друг друга мало. «Не твоего ума дело.» — читалось. — «Мало». Дима лишь резко выдохнул и отвернулся. Сергею определённо надоело играть вежливость, и он приступил к каким-то своим планам. Ладонь накрывает пах и чуть сжимает; Дима от неожиданности вцепляется в руль так, будто это может его спасти, и выкручивает, одним лишь чудом не создав аварийную ситуацию. Тяжело и испуганно дышит, чувствует, как сердце стучит в опасной близости от гортани. Сергей довольно хмыкает и повторяет свои действия. — Вы! — возмущённо, всё ещё неприлично испуганно. Вместо того, чтобы продолжить предложение, вместо того, чтобы снова убрать ладонь, Дима давит на педаль газа, а потом, спохватившись, снова сбрасывает скорость. Вот ради этого он терпел почти полчаса бубнежа Разумовского? Ради возможности быть облапанным? Серьёзно? Диме даже подобный типаж мужчин не нравится! Но об этом Дима точно думать не собирается. Они наконец-то выезжают за город, и вместо того, чтобы остановиться, Сергей продолжает своё — на этот раз лапает обеими руками, чуть сжимает ещё вялый член через одежду и склоняется так, что совершенно неприлично дышит почти в шею. К своему же стыду, Дима понимает, что под этими сомнительными ласками его член твердеет. Особого возбуждения он не чувствует — лишь физиологическая реакция и адреналин. А Разумовский, заметив это, почти победно усмехается и тянется к собачке на ширинке. И его абсолютно не смущает, что они вообще-то едут по шоссе на скорости чуть больше шестидесяти километров в час, и даже то, что в любой момент Дима может потерять управление и они, вероятно, разобьются. Благо, в этот момент думает о сохранности их жизней сам Дима, поэтому выворачивает руль и абсолютно не по правилам съезжает с дороги. Когда машина полностью останавливается, он поворачивает голову и смотрит на Сергея. Тот наигранно-невинно хлопает ресницами, при этом выглядя абсолютно пошло. У Димы даже любое возмущение застревает в горле, поэтому он только сглатывает слюну и чуть приоткрывает рот, чтобы более ровно дышать. Разумовский воспринимает это по-своему. На удивление быстро расстёгивает ширинку Димы и накрывает ладонью член через бельё. Вместо какой-либо адекватной реакции Дима жмурится, его пробивает крупной дрожью. Или приятно, или это от омерзения — разобраться, если честно, сложно. И не очень хочется. В голове даже нет мысли, чтобы это поскорее закончилось — мысль в голове только одна… довезти Разумовского до нужного места и забыть об этом, как о страшном сне. Это даже как-то смешно, при этих-то условиях. В какой-то момент Дима даже очки приподнял, нацепил их на макушку, лишь бы не концентрировать внимание на том, что он видит. Рыжая макушка в районе паха явно не настраивала ни на что хорошее. Зато ощущений было вдоволь — чёрт знает, на ком Сергей практиковался, но то, что он делал, было явно хорошо. Можно даже сказать — приятно; настолько, что в какой-то момент Диме пришлось закусить губу, чтобы не издавать никаких звуков. Нельзя дать понять Разумовскому, что он доставляет удовольствие. Нельзя, нельзя, нельзя… — Ну чего же вы молчите, Дима? — и снова приторно-ласковые интонации, которые не расслабляют, а скорее наоборот. — Нравится? «Нет!» — крутится на языке. Дима проглатывает отказ. Нравится? И да, и нет. Сергей понимающе хмыкает и, чуть приспустив резинку белья, вынимает член. Смазки нет, презервативов, конечно, тоже — Дима внезапно понимает, что этот момент Разумовский явно не обдумал, поэтому сейчас импровизирует. Абсолютно некрасиво сплёвывает на ладонь и обхватывает член, начиная потихоньку снова ласки. На удивление, делал всё он осторожно и хорошо, так, как нравится Диме. Без резких быстрых движений, не слишком крепко обхватив член. Дима даже не заметил, в какой момент член у него встал полностью, а к руке присоединился язык. От внезапности ощущений по коже снова прошлись мурашки, Дима откинул голову и медленно выдохнул. Не смотреть, не надо. Слюны Разумовский явно не жалеет, она капает на бельё и совсем чуть-чуть попадает и на джинсы. В какой-то момент берёт головку в рот и достаточно плотно обхватывает губами. И начинает двигать головой вверх-вниз, явно задав себе какой-то собственный комфортный темп. Глубоко не берёт — то ли не готов, то ли не может, но достаточно и этого. Того, как он слишком правильно ласкает головку, как расслабляет горло, втягивает щёки и изредка стонет, пуская вибрации по члену. Диме последнее нравится больше всего. Но он молчит, стараясь как можно сильнее вжаться бёдрами в сиденье и не подаваться навстречу голове. Но изредка всё равно непроизвольно двигает бёдрами, на что получает почти довольные стоны Сергея. Какой кошмар. Дима не знает, как долго это продолжается, в какой-то момент он просто перестаёт концентрироваться хоть на чём-то. Только осознаёт, что в какой-то момент его ладонь оказывается на чужой макушке, гладит мягкие волосы, и буквально через несколько секунд кончает, сжимая в кулак волосы. Не силой оттягивает, не прижимает ближе, просто тянет немного наверх. Сергей отстраняется только после того, как Дима окончательно расслабляется и отпускает его волосы. Выглядит абсолютно неприлично довольным, с покрасневшими губами — Дима думает, что, может, они у него всегда такие? Кусает же слишком часто, а он не замечает. Откуда-то из кармана достаёт сухой бумажный платок и вытирает с подбородка слюну и капельку спермы, которую не смог проглотить. Сминает платок и выбрасывает его в окно, быстро разобравшись, как это окно открыть. А Дима дышит. Пытается вернуть себе самообладание, поправляет бельё, застёгивает джинсы и ровно садится на сиденье. — Я ничего спрашивать не буду, — начинает он, под конец резко вдохнув. — Мы просто доедем сейчас до места назначения и больше не встретимся. Разумовский весело кивает. Заводя машину, он всё-таки косится на него и видит внушительный бугорок на штанах Сергея. И молчит. Он отсасывать в собственной машине ему не готов. И не собирался абсолютно. Это теперь проблема Разумовского. Который, кажется, взгляд-то замечает, но ничего не говорит. Наконец-то молчит, но Дима уже и не рад. Лучше бы продолжал что-то рассказывать, желательно, что-то про живопись или, как его там, Боттичелли? А сейчас удовлетворённое молчание раздражает. До назначенной точки Дима довозит его в рекордные сроки. В зеркале видит, как к Разумовскому действительно подходит Волков и куда-то его уводит. Со вздохом приподнимает очки и трёт переносицу. Лучше бы он не соглашался, честное слово.