В моментах. Фем-сборник

***

— Ого-го. До меня только сейчас дошло, что эта прекрасная женщина поет о… Женщинах. Женщинах с женщинами! Так замысловато еще поет, слушай. Это ж какой талант надо иметь и силу воли. Квартирники собирать, выступать открыто. — Она редко выступает, особенно последнее время. — Почему? — Ну. Особенности жанра, думаю. Бард практически, местами блюз дает, на большую публику не рассчитано. Плюс: она тебе в матери годится. В молодости еще как-то хочется за что-то воевать, покорять горизонты, добиваться. Тем более в 2000-х с публичностью было не так остро все. А когда «немного за сорок» мечтаешь тихонько только оказаться в одной из своих песен. В той, где добытый тяжким трудом хеппи-энд. Он такой ценнее, ясное дело. Но уж точно не бегать по клубам, барам и людям в попытке доказать, что «просто художественный герой, а не пропаганда». — Вот это ты сейчас завернул, дружище… — Чего только не бывает. Знаешь же.

* * *

«Друзья всегда тебя ждут твои десять минут. Ты как придурок уверен, что они… не уйдут. И ты всем этим стал, хотя никем не был, Да только нет того, кто спросит: Чем ты за это заплатил?»

Наушник свисает вниз по рубашке, цепляется за деревянные пуговицы. Держусь тихо, продолжаю смотреть. Лица мелькают: одно, другое, третье… Ничем почти друг от друга не отличаются и одновременно настолько непохожи, что в глазах рябит от обилия подробностей. Которые иногда и хотелось бы не замечать, но не получается. Даже когда зажеванной пленкой крутится в голове: «Зачем я вообще это делаю?» Ответ, конечно, в подсознании где-то есть, но вновь поднимать его на поверхность не спешу. Фоновый гомон сжимает виски, на секунду стреляет в правый, вынуждая зажмуриться. Хорошо-хорошо, дурная голова, мы сейчас добудем где-нибудь кофе и двинем домой, обязательно, вот прям сейчас и пойдем… Концерт досмотрим только. И сразу пойдем. В нескольких метрах от меня на потертом бордюре сидит девушка неопределенных лет: волосы в небрежный пучок собраны, глаза прикрыты, одежда неброская, но видно, что комфортная, и гитара. Старенькая, вся в наклейках, очень своя. Голос у девушки немного ломкий и иногда фальшивит, но это совершенно неважно, так как песни Греты я узнаю, даже если их начнет распевать пьяный сапожник, музицируя на домашних кастрюлях. Просто потому что. Есть вещи, которые однажды становятся частью естества, незаметно, по капле вплетая себя в твою бытовую реальность. И уже кажется: были всегда.

«Ты гуляешь по крышам, ты при этом не молчишь. И все кругом так обожают идеолога крыш. Ты научился кричать о любви из последних сил, И нет вопроса… Чем ты за это заплатил?»

Люди проходят мимо, кто-то останавливается на минуту-другую, кидает завалявшуюся мелочь в футляр. Им, в общем-то, все равно, кто и что поет. Девушка симпатичная, голос неплох, играет недурно — и прекрасно, а в слова пусть всякие балбесы вслушиваются, у которых времени куры не клюют. Ну в самом деле, кто будет разбирать по словам песню на гитаре без усилителя в не самой оживленной части самого оживленного парка в городе вечером в субботу? Правильно, только вдохновленные балбесы, знающие эти самые песни. За кофе я так и не ушла. Зато пару минут спустя освободилась близлежащая скамейка, на которую можно было сесть и вытянуть затекшие от долгого стояния ноги. Всего на полчаса, не больше, — потом незнакомка начала собираться. — Так и чем? Она от неожиданности вскидывает голову так резко, словно я только что замахнулась на нее дубинкой, не меньше. Но довольно быстро поняв, что я про песню, улыбается. — Ответ на такие вопросы всегда остается на совести и усмотрении слушателя. — Как в школе идиотский вопрос «Что хотел сказать автор?» — Типа того. Не считая, пересыпает собранные подношения в небольшой тканевый мешочек и закидывает его в рюкзак. Пока возится с гитарным футляром, просто наблюдаю. Секунду, другую, третью… Чужие руки подрагивают мелко, особенно левая, хотя сами по себе не выглядят слабыми; на подушечках пальцев наверняка давным-давно образовались специфические шероховатости. На правом запястье болтается радужный браслет-плетенка с кожаными вставками, заношенный и выцветший настолько, что выглядит моим ровесником, не иначе, а для вещи, в отличие от человека, это все же солидный возраст. Памятный. Вблизи лицо девушки кажется старше, более уставшим, косметика скрадывает подробности только на отдалении. А глаза, оказывается, серые. Серые и печальные. Последнее открытие почему-то стало решающим аргументом. Перекатываюсь с носка на пятку, склоняя голову к плечу. Не то чтобы пение — моя сильная сторона, но… — «Я Вас полюбил, не зная совсем. И в этом я, может, не прав. Но вряд ли. Плевать я хотел на всех, я не все. Я свой путь выбираю сам»… Самые удивительные метаморфозы происходят с человеческим лицом от удивления, граничащего с узнаванием или пониманием и радостью. Именно в такой последовательности. Это понимание притягивает, схлестывает на миг две вселенные, и вдруг кажется, будто и человек рядом прекрасный, и знакомы вечность, и вообще никогда не разлучались. Максимум, на поездку к дальним родственникам расходились: дня три, неделю — не больше. Улыбка подкрадывается к губам сама собой и агрессивно завоевывает принадлежащее ей по праву пространство. Так и запишем: красивая улыбка, красит. — У Вас неплохо получается. Знакомы с Гретой? — Лично, к сожалению, нет. Но не против познакомиться с тем, кто ее исполняет. Какая-никакая, а компенсация. В лице ненадолго мелькает смятение, а затем — осторожное любопытство. Как-то совершенно синхронно мы опускаем взгляд на ее цветастый браслет, чтобы после чуть на дольше, чем того требуют правила приличия от двух незнакомых людей, посмотреть друг другу в глаза. И рассмеяться. — Вы пьете кофе вечером? — Пью. В любое время дня и ночи, как приспичит. И даже умею его готовить. — Угостите чашечкой? — Разумеется. Музыкантам, как известно, все пиво… Кофе бесплатно!

«Я долго скитался и был не у дел Там, где ничего не желали. А сейчас Вы хотите, чтоб я для Вас пел. И в этом мы… Совпадаем».

* * *

«Я была не такой, я искала дорогу и болела от чувств. Я во спасение врала столь многим, что Вам я врать не хочу. Я всего лишь ничто, облаченное в плащ, который не мною заношен до дыр. Странно, как я могла забыть, что не должен живым быть кумир».

Ей всегда было мало. Очень мало. Всего мало. Улыбок, внимания, смеха, объятий, поцелуев и сна. Работы, времени, музыки, сил, нервов и себя самой. Бешеные графики, совмещения и подмены, эмоциональные всплески перекрывались фоново чувствующейся усталостью-по-жизни, на которую мне хотелось по-звериному шипеть и в которую — плюнуть ядом. Никогда еще реальность кого-то не казалась мне такой концентрированной черной дырой с огромной пропускной способностью, но несопоставимо маленькой отдачей. Я никак не могла стать ее полновесной частью — от этого почему-то горло давила горечь. Был ли смысл кричать? Так, выманивала время от времени в параллельную вселенную на чашку кофе и тишину. Но чем больше замечала, тем сильнее ныло в груди. Отстранялась. В какой-то момент звон в ушах стихал, и среди вороха слов и действий удавалось различить отголосок жизни. Настоящей, удивительной жизни, от которой внутренности сжимает невидимая рука всегда — и не поймешь сразу то ли от восторга, то ли от ужаса. Хрупкая человеческая жизнь, в которую почти невозможно уместить все желаемое. Но ходят по земле такие неведомые люди, которым только волю дай — поделать невозможное… Она была из таких. Чтобы понять это, мне потребовалось не так уж много времени. Страдала, но все равно старалась быть невозможной, себя выворачивая наизнанку, сгорая тихонько на глубине. Иногда пожирающие ее мысли, загнанные в черепную коробку, ощущались кожей, как бесконтрольный зуд. Заметить можно лишь на интуитивном. Прямые вопросы и конкретные действия сливались в пустоту завораживающих теней и полуответов: закрывалась, молчала. Это была игра — без правил, без спецэффектов и ведущего. Игра, в которой невозможно было потерять ничего, кроме себя самого. Но я всегда была азартным игроком… — Исчезни. — Ты ведь не хочешь этого. — Не хочу. Поэтому свали, пока есть возможность. — А то что? — А то перестанешь быть слишком хорошей в моих глазах. Смех тоже может стать горьким, как первый глоток хорошего кофе.

«Я попалась в ту самую клетку: построить — не значит понять. Вы не умеете плакать снегом, как я не умею стрелять. Вы не умеете слушать настолько, насколько я не умею петь блюз. Здесь иногда слишком больно, так больно, что я… Только Вами держусь».

Единственное, что оставалось неизменным — концерты Греты в парке по субботним вечерам, почти без пропусков. Ритуал успокоения расшалившихся за неделю нервов — потому и монетки собирались в футляр символически, больше на удачу, иного смысла в них не было. Язык не поворачивался назвать наше взаимодействие отношениями. Она торопилась вечно куда-то: отвечать на сообщения, делать свою работу — а я замедляла процессы. Искрило. До тяжелых взглядов, злых расхождений по параллелям, потом — до поцелуев в полутьме коридора, от которых жгло губы и отключало разум. До поцелуев, после которых на бесконечно долгие минуты не хотелось ни спешить, ни затормаживать. Затем иллюзия вечности рассыпалась, и все начиналось сначала: она бежала, упрятав боль по рукавам и карманам, а я пыталась догнать и осторожно извлечь режущие осколки. Это могло продолжаться одну отдельно взятую бесконечность из двух покалеченных жизней. Пока не…

«Если Вам все еще мало — держитесь, я Вас люблю».

Тогда начался потоп. В моем мире время исчисляется сотнями линий на открытых ладонях, линии меняются каждый день — заметить это может любой и не каждый. В моем мире для лжи нужно слишком много усилий, настолько много, что она становится бесполезной. Не нужно бежать, когда знаешь, что впереди у тебя открытое море. Жизнь, говорят, началась из воды и в ней же, быть может, закончится.

«После меня пройдут потопы — я ни в чем тебе не врал. Не пугай меня тревогой, мы с тобой не навсегда. Все равно случится память, все равно случится лес, Все равно случится падать…»

Мировой рекорд по задержке дыхания в воде — 24 минуты. Затем невидимый шлюз открывается во владения Смерти. Так начинается трансформация. В плавающем состоянии мы пробыли многим дольше. Недели? Месяцы? Неважно. Важно другое — умирали вместе. Когда две стихии внезапно сцепились в одну, выдергивали души. Спонтанно. Без истерик, без алкоголя, с полщелчка — зависнуть на пороге чуть дольше, чем нужно, по лицу ладонью огладить устало… — Бесишь меня. Рычание. Импульс. Мысли сворачиваются: три, два, один… Разгоряченные тела на сбитой простыне извиваются, и пальцы впиваются, царапая, в обивку дивана. Ладонями по бокам — крепко, считая ребра, — чтобы сжать бедра, фиксируя положение. Разум картинки отмечал смазано: губы, скользящие вниз, красноватые от укусов, проявившийся засос на плече, ближе к ключице; руки отводят в стороны рассыпавшиеся пряди волос, чтобы не мешались. Где-то на периферии: гудящий чайник, поставленный зря, кондиционер и сигналки проносящихся мимо скорых, обозначающих близость больницы. Еще ближе — неровное дыхание и приглушенный стон. Немного погодя — беззвучный вскрик, пришедшийся на судорожный вдох. Восприятие времени ломалось, в перерывах-осколках оставляя ленивые поцелуи и хриплый, чуть смущенный смех. Мне хотелось, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась.

«После потопа станешь первым: коли царь — живи один. Колет правда, колет верность (коли раб, то господин). Будет радость, будет горе, будут резать, будут бить, Будут пить тебя, как море, — и любить».

Возрождались, как пара фениксов, с шипением вправлялись кем-то когда-то изломанные кости души. Можно было, наконец-то, кричать. И мы кричали. Кто кого приручил? Она ушла с одной из работ, потерялась для многих когда-то-друзей, а мой список контактов пополнился на несколько новых, живых имен. Полюса поменялись: начала ускоряться я — полетели договоренности, встречи. А она смеялась только, вытягиваясь блаженно на том грешном диване. И уже не могла казаться такой невозможной. Когда светишься изнутри, маска по швам трескается сама по себе.

«Буду драться за Вас, беречь Ваш сон. Был я проклят, ну а сейчас спасен: Не смертник, но поэт…»

— Почему ты больше не играешь Грету в парке? — А что, надо? — Ну… Тебе же нравилось. Ты говорила, что это расслабляет. Щурится с усмешкой и подается вперед, беззастенчиво усаживаясь на колени. На автомате обнимаю одной рукой, другой осторожно отодвигая в сторону чашку с кофе, подальше от края стола. — «Так дай же мне ответ: дом мой рядом с тобой — да или нет?»