Час Луны

Париж, Франция. Девятнадцатое августа 2019.

Раннее утро

Иногда работа может доставлять удовольствие не только фактом оплаты затраченных усилий. Иногда многолетние операции завершаются грандиозными в масштабах страны победами. И сегодня — именно такой случай. Сегодня управлению внутренней разведки удалось захлопнуть мышеловку. Почти пять лет, семь стран, огромное число городов, и маячящее на горизонте повышение… Только и остаётся, что открыть дверь и, оказавшись в допросной, дойти до стола. Рауль Легран — пока ещё лейтенант — именно так и поступает. Уверенно и быстро заняв стул, он поднимает взгляд на угрюмого молодого человека. На вид будущему собеседнику Леграна не больше тридцати, и, если отбросить кровь и грязь на лице, его даже стоит считать в определенной степени красивым. И его считают не только красивым, но и безумно талантливым. Музыкант, певец, любимец женщин — что в парижском управлении внутренней разведки забыл человек искусства?.. — Можно вечно смотреть на три вещи: на огонь в камине, на плавные изгибы волн Сены и на потерпевшего крах Леттенхоффа, — Рауль даже не старается скрыть торжество в голосе. Он складывает руки на груди, чувствуя, как сердце трепещет внутри маленькой пташкой. Леграну немногим больше сорока, и его никто и никогда не называл красавчиком, очень уж специфическая внешность. Он недолюбливает симпатичных мужчин и не видит в этом ничего противоестественного. — Юлиан, я крайне рад, что мы наконец встретились. — Всё ещё не понимаю, — голос у Леттенхоффа ровный, чистый, в жизни не поверишь, что этот милейший человек может врать, а самое большое его прегрешение наверняка связано с брошенной мимо урны бумажкой. — Какого чёрта меня тут держат, и кто вы все такие. Юлиан дёргает руками, на кистях тоскливо звякают два тонких серебристых браслета наручников. Легран перестает радоваться слишком явно. У них не так много времени. Леттенхофф здесь, да; вот только действовал он в паре со второй крайне интересной личностью. Если Рауль сможет получить хоть какие-то зацепки, его ещё национальным героем объявят. Если Рауль поймает Белого Волка… — Мы ищем некоего человека, мсье Леттенхофф, — лейтенант складывает руки на столешнице и продолжает доверительным шёпотом. — И у нас есть все основания полагать, что вы крайне… Близко с этим человеком знакомы. Этот мужчина, — продолжает Легран, внимательно глядя на выражающее эталонное безразличие лицо Юлиана. — На данный момент находится где-то во Франции. Я даже уверен, что в Париже. И нам очень нужно с ним поболтать. — Как там тебя? — Довольно резко перехватывает инициативу человек искусства. — Впрочем, это неважно. Хочешь услышать от меня или сам догадаешься, в какое отверстие тебе уже стоит собираться, чтобы успеть пораньше? Твои дешёвые уловки не действуют. Хочешь информации? От человека в наручниках? Ты полный придурок в таком случае. — Рауль, — представляется Легран. Он сегодня исключительно вежлив. Леттенхофф именно такой, как ему рассказывали: самовлюблённый и эгоистичный, а ещё отличный актёр. Секунду назад был спокоен, а сейчас в зеленовато-голубых глазах разгорается пламя настоящего безумия. — Мы можем заключить сделку, Юлиан. Забудем о сегодняшнем недоразумении… Вам придется покинуть Францию, но это же меньшее зло, верно? Леттенхофф хмыкает, и взгляд из злого плавно трансформируется в лукаво-игривый. А Легран становится серьёзным. Он блефует: не в его власти сделать то, что предлагается. — Зло и добро, — Юлиан вскидывает голову, тряхнув волосами, — Рауль, это относительные величины… Я довольно долго тут сижу, но мне не предъявлено никаких обвинений. Не ваш уровень, значит. Единственный твой шанс, бесполезная ты подстилка для своего шефа, получить моё чистосердечное. А я совершенно ничего не делал и признаться могу только в том, что бешено хочу курить и отлить. Хочешь узнать про Белого Волка? — и Леттенхофф медленно показывает два выпрямленных пальца: указательный и средний. Легран стискивает челюсти. — Вы разговариваете с представителем власти, Юлиан. — Я разговариваю с придурком, который считает, что может прыгнуть выше головы. Отсоси комиссару, Рауль. Тебе нечего мне предъявить. — Незарегистрированное оружие. Угон автомобиля. Изб… Посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа… Мне есть, что предъявить, Леттенхофф. Сегодня везение не на стороне вокалиста Лютика, увы… Такова жизнь, — Легран радуется всё больше и больше, а улыбка на лице Юлиана медленно тускнеет, как старая краска. Вытянув из кармана пачку сигарет, лейтенант кладет ее на столешницу. Взгляд его собеседника так и приклеивается к заветному источнику никотина. — Предлагаю ещё раз. Расскажи, всё что знаешь о Волке, и тебе выдадут билет в твою любимую Англию. А пока, — поднявшийся Рауль открывает пачку и, выбив сигарету щелчком по дну, позволяет Юлиану подхватить ее губами. Вспыхивает спичка. — Начнём с маленьких просьб. — Ты хочешь знать всё? Я могу говорить часами, знаешь ли. — Начни со знакомства. — Мне нужна пепельница, нормальный табак и раф на безлактозном молоке… Предпочитаю миндальное, — ещё одна затяжка, выдох. Легран морщится, но пока что Леттенхофф в выигрышной позиции. Пока что у него преимущество — информация. Это очевидно обоим мужчинам в комнате. — И сними один браслет. Ты же не думаешь, что я смогу сбежать из такой западни?

Пятью годами ранее. Корк, Ирландия. Конец апреля 2014

Единственное место в мире, где тебе могут сказать, что делать с пьяным матросом — Ирландия. Замечательное место. Вереск, морской солёный ветер, свобода… Я прожил около трёх дней в Дублине и выдвинулся на юг по восточному побережью. Так и оказался в том баре. Название тебе ни о чём не скажет. Всё вокруг поджидало Белтейн, клянусь тебе, огромный костер уже начали складывать. Но это не так важно. Я едва нашёл себе место у стойки. Часа через два обнаружил себя на сцене — этого тебе тоже не понять. Просто в какой-то момент под пальцами оказалась гитара, слева — красавица-скрипачка, и всё вокруг превратилось в виски во фляге. Я охрип и едва мог осознавать себя как отдельного человека, а не часть всей этой поющей толпы. И увидел его. Вокруг уже успела образоваться зона отчуждения, и ему было комфортно в гордом одиночестве. Но меня, знаешь ли, обижает, когда кто-то смеет игнорировать мои феерические выступления. Леттенхофф уже успел отложить гитару, когда вокруг предплечья обвились длинные девичьи пальцы. Обернувшись, встретился с многообещающим взглядом. Скрипачка придвинулась, окатив запахом дорогих сигарет и кофе. Он осторожно улыбнулся: «милая, не сейчас», а девушка в секундном порыве подалась ещё ближе. Уголок губ ожгло красной помадой. — Я ненадолго, — пообещал Лютик и тут же отскочил подальше. Под копчик бросился барный стул, а черноволосый незнакомец без какого-либо раздражения сдвинул по стойке стакан, на освободившееся место Юлиан бросил локти. Заказал себе что-то, наугад ткнув в сторону соседа справа и развернулся к незнакомцу. Незнакомец приподнял брови. Все звуки куда-то исчезли, а интуиция задрожала струной: это не человек, а погибель. — Могу чем-то помочь? — с легким, практически неразличимым акцентом проговорил мужчина по-ирландски. Не повернул головы, не отвлёкся от поглаживания стакана кончиками пальцев, не заинтересовался. — Вполне. Можете удовлетворить моё любопытство, — Лютик кивнул хозяину паба, поблагодарив за порцию тумана. Незнакомец усмехнулся, но перебивать не стал. Глоток для храбрости, и Леттенхофф продолжил, неосознанно перейдя на французский. — Что могло случиться у красивого человека такого печального, что даже в столь весёлом обществе около него в воздухе чувствуется гроза? Мужчина отвёл наконец взгляд от стойки и продемонстрировал Юлиану не только свой профиль, действительно красивый. Неестественно голубые глаза чуть прищурились, просканировали и прожгли насквозь: пробрало ознобом. — Не люблю музыку. И люблю местный чистый виски, — и тоже по-французски. Неудивительно. Незнакомец похож на англичанина, и этот язык для них традиционно второй для изучения после родного. — Ваше любопытство удовлетворено? — Совершенно точно нет, — следующий глоток растёкся по телу приятным теплом. — Теперь мне до смерти необходимо узнать, как можно не любить музыку… И начал бы я с Вашего имени. Он представился. Мы просидели в пабе ещё часа четыре. Много говорили, всё больше о каких-то отстранённых вещах. Фея-скрипачка обиделась и ушла через пару часов. Кто-то из нас оплатил счёт, кто-то предложил пройтись. Естественно, никакой подлунной прогулки не получилось. Для конца апреля погода выдалась очень сырая. Пахло солью и очень смелыми ожиданиями. Спать с первым встречным — плохая затея. Спать с первым встречным — опасная игра. Но жить без опасности скучно. Куда интереснее тогда было захлопнуть дверь спиной нового знакомого, вырвав хриплое бормотание: «какой настырный». И измазать его помадой скрипачки, отчаянно стараясь заклеймить поцелуями всё лицо. Лютик тогда был пьян — и плевать — пальто его спутника уже валялось изломанным силуэтом на паркете, а сам новый знакомый уверенно и мягко теснил к кровати. Отступать не просто было некуда: не хотелось. Лунный свет разделил комнату надвое. Генри — Генрих?.. — что-то пробормотал, Леттенхофф не расслышал, даже задумываться не стал. Кровать ударила под колени, едва слышно прошелестела покрывалом под весом двух тел. Серый джемпер отправился к пальто, и Лютик едва не задохнулся от переизбытка собственных эмоций, когда провёл пальцами по рельефным, тщательно проработанным мышцам сверху-вниз. Он помедлил — просто наслаждаясь, без единой капли сомнения или страха — прежде чем уверенно скользнуть ладонью к чужому паху. Здесь они могли остановиться. И не стали — Лютика вдавило в постель и выгнуло, когда Генри, оцарапав щетиной, прижался губами к шее. Он как-то сразу нашёл чувствительную точку, заставил возбудиться ещё сильнее, до пляшущих разноцветных искр перед глазами. В одежде стало душно, и это он тоже почувствовал. Без него стало до одури холодно. Леттенхофф без лишней скромности сжал пальцами чужие плечи, притянул ближе. — Тебе уже говорили, что ты чёртова итерация Аполлона, Анри́? — Лютик никогда раньше так остро не ощущал потребности в собственном голосе. Голос нужен для подтверждения реальности происходящего. — Мы же в Ирландии. Лучше Белѐн, — прошелестело где-то справа, а в следующее мгновение язык прочертил по краю ушной раковины. Лютик задрожал, рвано выдохнул и тут же замолчал. Конечно… Белтейн… Он мне тогда действительно показался каким-то сюрреалистическим божеством. Я могу забыть всё что угодно в своей жизни, но не Белого Волка. Я забуду собственное имя и каждую женщину, побывавшую на соседней половине постели, но не его. Ты можешь понять, о чём я говорю? Тебе доводилось чувствовать свободное падение? Некоторые вещи или люди могут внезапно оказаться в твоей жизни, Рауль, как-то задеть твой внутренний детонатор, и тебя просто разносит на кусочки. Сумасшедшее ощущение. В жизни вообще достаточно сумасшедших ощущений. У Лютика после этой ночи список заметно пополнился. От смазки пахло тропическим коктейлем (синтетический ананас и такая же искусственная ментоловая отдушка), и она оказалась чертовски прохладной — этот факт скользнул трассирующей пулей где-то на краю сознания, не особенно в нём задержавшись. В голове вообще ничего не задерживалось: Генри, успокаивающе уцеловывающий колено Леттенхоффа, чёрт возьми, определённо понимал, что делает. Может, слишком медлил, но эта наполненная какой-то дикой для случайного перепихона нежностью неспешность Лютику понравилась. Понравились пальцы, рассылающие удушливо-сладкие волны удовольствия по всему телу, очаровали мириады прикосновений губ — он издал разочарованный полустон, когда мужчина отодвинулся и переместился. Кажущиеся невероятно широкими плечи закрыли луну, тело только и требовало, что скорейшего продолжения. Анри снова понял — инстинктивно и очень просто уловив отблески невысказанных желаний в исказившихся чертах лица — бедра плавно двинулись, и Лютика переломало. Он выругался по-немецки — так звучало живее — приподнялся на локте и схватился за шею теперь уже любовника, притянул к себе. На губах напротив расцвела пряно-лукавая усмешка: сначала мужчина неторопливо подался назад (всё-таки издевательство) и уже после толкнулся: резко и безапелляционно. Максимально глубоко. Юлиан снова застонал, рухнул на подушки. Пальцы сами нашли витые металлические прутья изголовья — адски ледяные по сравнению с разгорячённой кожей. Генри замер — то ли снова пытка, то ли искреннее нежелание никуда торопиться. О причинах никто не задумался. — Двигайся, — хриплым шёпотом сорвалось с мгновенно пересохших губ. — Сначала запомню тебя таким. Таким… Несложно было представить, каким. Полностью открытым, беззащитным, манящим, опьянённым — знаменитый туман не при чём — вожделеющим. — Запоминай в процессе. И Лютика переламывало снова и снова. От глаз, от губ, от рук. Он пытался не стонать — и сдался очень быстро. За стеной заголосили по-ирландски, но как-то неразборчиво. Все звуки доносились какие-то ненастоящие, искусственные. Нет, эта ругань не могла относиться к ним — не могла относиться ни к Генри, ни к его пальцам, уверенно и безапелляционно обхватившим член. Леттенхофф снова выругался. Через мгновение захлебнулся вскриком. Сердце заколотилось бешено. Это и правда — погибель.

Париж, Франция. Девятнадцатое августа 2019 Утро.

Легран с сомнением оглядывает Леттенхоффа, расслабленно покачивающего бумажный стакан в руке. Перед Раулем диктофон — он давно отвык надеяться только на свою память, а цветистый рассказ так и тянет зафиксировать показания — и блокнот с вопросами. Лучше бы, конечно, Лютик не описывал всё в таких подробностях. Это просто трата времени. А его не так уж и много. Генри, Анри… Человек искусства путается в показаниях? — Чем, кроме охмурения Волка, ты занимался в Ирландии? — Пока что Рауль ещё эталонно вежлив. Иначе Леттенхофф вообще замолчит. И плакало повышение. — Искал вдохновение. Пил отличный эль. Писал альбом, — Лютик отпивает кофе и, отставив стакан, вытягивает из пачки ещё сигарету. Рауль подносит ему зажжённую спичку, чувствуя себя идиотом-слугой. — Ты же в курсе, что это не преступление? — Преступление, — шипит лейтенант, — это нападение на сотрудника полиции, Леттенхофф. Ты сломал парню челюсть! Мы договорились, и я хочу знать, что ты делал на самом деле. — Ну так спросил бы у начальства, — хмыкает Лютик. — Или тебе по званию не положено задавать вопросы? Это — буквально — лингвистическая пощёчина. Леттенхофф щурит глаза как пригревшаяся на солнцепёке кошка, выдыхает сначала одно колечко дыма, а потом ещё несколько с небольшим интервалом. Рауль коротко взмахивает рукой, отгоняя от себя удушливое облачко. — Я искал одного парня, — внезапно решает проявить милосердие Лютик. — Дипломатическая работа. Этого для твоего протокола хватит, Рауль? Парень развлекался там с красоткой, за ним мне необходимо было пристально следить. — Имена, — подсказывает лейтенант. Лютик, докурив, сминает сигарету в заполненной пепельнице. — Мне нужны их имена, Леттенхофф. — Если я рассекречу задание, имена или конкретизирую место действия, — голос снова звучит холодно, а за окном вместо августовской разгорающейся жары Раулю чудится промозгло-серый октябрь. — Мне в принципе больше ничего не придется держать в секрете. Достаточно понятные разъяснения? — Да кем ты себя чёрт возьми считаешь? — лейтенант упирается ладонями в столешницу и наклоняется к Леттенхоффу. — Секретным агентом что ли? — Ты просил рассказать о Белом Волке, — Леттенхофф тянет ещё одну из пачки, протягивает руку за спичками, и Рауль настолько устал от прислуживания этому наглому куску собачьего дерьма на палочке, что даже не сопротивляется. В пачке осталось сигарет десять, Лютик курит, курит и курит, раньше прерывался хотя бы на свой пижонский кофе. — Вот и слушай про Волка. А про Волка я могу рассказывать часами. И, кстати, раф кончился, cariño, озаботься этим, прежде чем мы продолжим.

Женвилье, Франция. Девятнадцатое августа 2019

Утро.

Холодно. Память — пепел вороха писем. Геральт открывает глаза и медленно осматривается. Он лежит на полу, впереди — небольшой пустой коридор. В запахе нотки пыли и чего-то гниющего. Догадываться неприятно, но несложно: это от него так несёт. Лютик сейчас должен вынырнуть откуда-нибудь и сморщить нос: смердишь как бродячий пёс, но он почему-то не торопится. Потому что Лютика здесь нет. Волк собирается с силами, упирается ладонями в пол и садится. В глазах темнеет. Прошлой ночью Лютик выкинул его из тачки в особенно грязном переулке. Нет, Геральт не жаловался, но уж очень резко это случилось. Три ножевых — теперь швы накладывать, обильная кровопотеря, и вот тебя уже швыряют в парижском гетто. Они с Леттенхоффом здесь уже были однажды — Волк понимает, что не просто так. Юлиан резко затормозил — правая рука метнулась и врезалась в грудную клетку, почти вырвав хриплый болезненный стон — перегнулся через салон и распахнул дверь. — Не пойду, — Волк сразу понял, что дело не чисто и почти вцепился в сидение. Слова едва подчинялись, Лютик тоже выглядел как… наверное, у Геральта маленький словарный запас, но единственная аналогия: как дерьмо. Лютику не пристало так выглядеть. Обычно он ревностно следил за тем, какое впечатление производит, но… В ситуации с перестрелкой, поножовщиной и экстренным бегством (это было даже не отступление) критерии должны, наверное, были видоизмениться. — Ещё как пойдёшь, — коротко взрыкнул Леттенхофф и уже собрался метким толчком в плечо вышвырнуть Волка на брусчатку. Геральт вытянул руку, ухватился за воротник измазанной в его же собственной крови рубашки, резко притянул к себе и из последних сил прижался губами к стёсанной свежей ранке на линии челюсти: до губ не успел бы дотянуться. Приблизился звук сразу нескольких полицейских сирен. Лютик повернул голову, поцеловал — больше укусил, уже в губы и сбивчиво добавил. — Третий этаж. Правая дверь. Ключи в цветочном горшке. Не смей подыхать, понял? — И голос дрогнул, едва не превратившись во всхлип, а с ним дрогнул и Геральт, когда всё-таки вывалился из машины. Ноги сами заставили встать и протащили до стены ближайшего дома. — Лютик, я… — Леттенхофф захлопнул дверь, и машина резко сорвалась вперёд. Опять не дал договорить. Никогда не даёт. Геральт открывает глаза. Похоже, силы у него успели кончиться ещё в тот момент, когда он закрыл за собой входную дверь и сполз по ней. Сейчас он может рассмотреть тёмное пятно, которое натекло с него, но не хочет. Он и в сторону ванной комнаты идти не особенно хочет, чего греха таить — бо́льшая часть его личности искушает закрыть глаза и подремать ещё пару часов.

Не смей подыхать, понял?

Лютик умеет быть убедительным, верно? Особенно когда у него в руках что-то вроде его излюбленной удавки. Волк не предпринимает больше попыток подняться. Нет уж, падать с высоты собственного роста — непозволительная сегодня роскошь. Геральт осторожно переворачивается, укладываясь грудью на половицы. Пережидает несколько секунд головокружение. И дальше — всё по методике. Сначала левая рука, за ней — правая. Сантиметр за сантиметром. Торс рвёт надвое, натрое, на миллиард осколков — боль вгрызается в каждую клеточку тела. Он наверняка изгадит весь пол. Он наверняка получит за это пару ласковых от Леттенхоффа, прямо как тогда, в Неаполе… Правая, за ней — левая. Волк дотягивается до дверного косяка: дверь распахнута в приглашающем жесте — не бойся, воспользуйся комнатой как тебе угодно, дорогой гость. Цепляется пальцами, мышцы напрягаются. За один рывок удаётся перетащить себя через порог, и, снова пережидая тошноту и головокружение, уложить пульсирующий от начинающейся головной боли висок на плитку. Нужно отдохнуть немного. Совсем немного. А потом он обязательно встанет и дотянется до аптечки. И останется только дождаться Юлиана. И тогда они свалят из чёртова Парижа, чёртовой Франции, чёртовой Европы — совершенно плевать куда. Геральт в жизни никогда больше не будет прикасаться к винтовке, подсчитывать патроны в магазине и смотреть на людей через перекрестие прицела. Нет уж, наелся, хватит. А сейчас — просто недолгая передышка…

Тремя годами ранее Неаполь, Италия

Январь 2016

Что меня всегда удивляло в Анри, так это его прелестная способность смешать все мои карты в любой точке Вселенной. Я месяцами стирал колени перед Девой Марией, умоляя её избавить меня от него. Не делай такого лица. Просто его рядом со мной не оказывалось. А когда судьба снова сталкивала нас лбами, я забирал молитвы назад. Я заменял их искренними просьбами привязать его ко мне мощным канатом длиной с цепочку этих твоих наручников. В январе в Неаполе делать нечего. И всё равно мы там оказались, представляешь? Какая-то мерзкая сволочь толкнула меня в метро, и я стоял около урны, стараясь оттереть куртку от разлитого кофе. Потянулся выкинуть салфетку — и заметил его. А он стоял на другой стороне площади и наблюдал за мной. — Я соскучился. Лютик усмехнулся в шарф и позволил утащить себя в один из узких переулков. Они с Геральтом в последний раз виделись в Глазго, и там не всё прошло гладко. Ссориться до хрипоты — это полностью в стиле их дурных не-отношений. Волк вжал его в кирпичную стену собственным телом, то ли не давая ни малейшего шанса сбежать, то ли из огромного желания ощупать визави. Они в прошлый раз даже помириться не успели. Сумбурно вышло. Как всегда. Леттенхоффу было, что сказать по этому поводу, но он провёл кончиками пальцев по чужому подбородку, устроил руку на обнажённой не по погоде шее и ничего не произнёс. Глаза напротив– желтовато-карие, на это раз мужчина без линз — чуть сощурились. — А у меня не было времени скучать, — выпалил Лютик. Ирландия, Чехия, Бельгия, Шотландия и Испания: каждый чёртов раз от Геральта инвариантно сносило крышу, и от привычки терять голову нужно было избавляться побыстрее. Они по разные стороны баррикад — это успели выяснить — и кое-кто уже Леттенхоффу намекнул, что их встречи не являются тайными в полном смысле. Каждая секунда, проведенная с Белым Волком, сокращала расстояние до эпического провала. Регалии, награды, всё из-за этого в будущем полетит в ад. Работа, а за ней вся жизнь — туда же. — Врун, — улыбка едва изогнула губы, а уже в следующую секунду именно эти сухие губы заставили Лютика забыть обо всех предупреждениях. Леттенхофф подался навстречу, неловко стукнулись зубами, и Волк издал нечто, смутно напоминающее смешок. — Я тебя ненавижу, — выдохнул в чужой подбородок Лютик, а уже через секунду его зубы слегка сжали кожу на шее в игривом укусе. — Ненавижу. — Лжец, — проговорил Геральт, пальцы, запутавшись в волосах, заставили откинуть голову. Свободная рука нырнула к бедру, дрязняще огладила снизу-вверх, сжалась на ягодице. — Ты меня хочешь. — Это не взаимоисключающие понятия. После этого мы спешно вернулись в метро. Понятия не имею, что привело Волка в Италию, но достонепримечательности его интересовали едва ли меньше, чем новая коллекция какого-нибудь местного дома мод. Он был там по работе — но о работе мы никогда не разговариваем. Что бы мы рассказывали друг другу? У меня секретность во благо патриотизма, у него… Да ты и сам знаешь, что бывает у киллеров. Неуловимый и несуществующий Немезида. Тысячеликий Анри — ты даже в толпе его не заметишь, столкнёшься лицом к лицу — и не сможешь узнать. Я его знаю, я могу вычленить это лицо в любой толпе — вот поэтому все мальчики из твоего отдела носят мне кофе, глубоко неуважаемый флик. После метро был ещё один номер в отеле. На этот раз он принадлежал уже Лютику. Портье проводил понимающим взглядом. Леттенхофф ответил гордой широкой улыбкой, а после закрывшиеся створки лифта отрезали их от всего суетного мира. Геральт равнодушно привалился плечом к стене, оглядел потолок и чуть нахмурился, отыскав взглядом камеру видеонаблюдения. На табло замелькали этажи. Вот она — очередная возможность всё закончить. Проползти на коленях до ближайшего католического храма. И шептать, шептать, шептать: Господь, miserere mei. Kyrie eleison… Не сегодня. Никогда-нибудь, скорее всего. Лютик дернул спутника за рукав, выволок в коридор и торопливо толкнул дверь своего номера. В Ад, значит, в ад. Отбросил куртку, отправил следом шарф и рванул обратно в капкан жадных рук. Геральт усмехнулся, с готовностью прижал к себе. — Ненавидишь? — Всей душой, — с легкой иронией отозвался Леттенхофф, и тут же потерял над собой всякий контроль. Номер переориентировался, он приложился бы лбом о спину собеседника, если бы не выставил ладонь. Геральт подхватил его на руки, закинул, как какую-то незначительность, на плечо. — Ты что творишь?! — Жду, пока из твоей головы вывалится вся эта дурь про «ненавижу», — пробормотал мужчина ему в бедро, и даже сквозь плотную джинсовую ткань это заставило затрепетать. Лютик рыкнул, дёрнулся. Волк только сильнее надавил на поясницу, прижал к себе, и ладонь со звонким шлепком опустилась на ягодицу, как нравоучение. — Ты кем себя считаешь, чудовище, — зашипел Леттенхофф и, зацепившись пальцами за ремень, маячивший перед глазами, рванулся ещё раз. Гравитация услужливо потащила вниз, на секунду хлестнуло страхом, но он вывернулся и упал на колени. Кульбит вышел наверняка впечатляющим. Резко взвился на ноги, оскалился в лицо уже развернувшемуся Геральту. Тот поднял руки: — Сдаюсь. Держи ненависть в себе, без проблем, — и тут же резко переместился вперёд, почему-то коротко поморщившись. Леттенхофф даже язык прикусил, когда впечатался затылком в дверь. Волк насмешливо скользнул языком по его губам, покрепче стиснул пальцы, удерживая чужие руки. Из такого захвата не вывернуться. Не вывернуться, если не знать как. Не вывернуться, если не хотеть. Лютик прикрыл на пару мгновений глаза, принял поцелуй и даже самолично его слегка углубил. Пальцы, стискивающие запястье, расслабились. Геральт позволил себя отстранить, зацепил за футболку. Снова сморщился, когда рухнул спиной на постель. — Так не пойдёт, — Леттенхофф замер и придал лицу максимально серьёзное выражение. Волк приподнял бровь, упёрся локтём в кровать и почти успел сесть, Лютик, уже оседлавший его бедра, одним тычком уложил обратно. Из аккуратной укладки выбилась непослушная вьющаяся прядь. — Рассказывай. — Мелочь, — выдохнул в ответ Геральт, нахмурился в ответ на поджатые губы. — Клянусь Богом, сущая мелочь. Лютик сместился, склонился к лицу мужчины и пару раз кивнул. Волк постарался дотянуться до его плеча, ускользнуть от разговора — обсуждать ранения для него что-то непривычное. Пришлось перехватить руку и прижать к постели. — В твоей понятийной системе это четыре сломанных ребра или ещё что-то поинтереснее? Ты сам мне сказал, — Леттенхофф смахнул прядку со лба Геральта, а тот даже взгляда не отвел. И не моргнул ни разу, — что в Бога не веришь. Рассказывай, мать твою, что у… Оставшаяся часть предложения потонула в резком звоне стекла. Лютик инстинктивно нырнул вниз, больно приложился подбородком о плечо Волка. В голове — вспышкой — сраные окна… Геральт не стал ждать второго выстрела, резко спихнул на пол и сполз сам. От расслабленности ничего не осталось. Напротив — напряжение почти электрическое. Леттенхофф резанул по мужчине взглядом и поспешно отвернулся. Уж очень сексуально… И невовремя. Нырнул под кровать, рука нащупала кейс от гитары и вытянула. — Это не за тобой, — прошелестел Волк, наблюдающий за соседним зданием. В номере стало куда прохладнее. Лютик фыркнул. Пальцы уже закрепили глушитель. — Тебе там на плакате написали, что это по твою душу? Огромная криво намалёванная морда волка перечёркнута красным крестом? — Я закусился с мафией. — Блядь, Геральт — вечные проблемы, — Лютик, отложив на пол полиамидный ствол, оторвал от перекладины свёрток, сунул в задний карман. — Что из оружия с собой? Валим ко всем чертям. — Говорю же, это не за тобой. Лютик стиснул челюсти и резанул колким взглядом: — А я сказал, Геральт, валим. Это значит вдвоём, ясно? Он взял самоубийственную работу. И повезло — ему казалось, повезло — он подумал, что обвёл вокруг пальца и заказчика, и последователей жертвы. Последователи не слишком церемонились и постарались прошить его очередью. Как бы быстр не был Анри, его достали. Его достали, он отлежался, зализал кое-как раны и уже купил билет… Увидел меня. И решил, что каморра его больше искать не будет. Идиот… — Просто обосраться какой ты идиот, — Леттенхофф первым вывалился на пожарную лестницу и замер, тут же замолк. Геральт придержал дверь, весь превратился в слух. — А быстро бегает их местный стрелок, — на грани слышимости пробормотал Лютик, и едва не зашипел, когда Волк вырвал из его пальцев пистолет и начал спускаться навстречу грохочущим снизу шагам. Лифта они не дождались — там наверняка сообщники снайпера. Он двинулся следом, на ходу разорвал бумажный свёрток. Пальцы нырнули в карман куртки, уже через мгновение натянул перчатки, ступени под ногами Геральта зачастили, и тоже пришлось ускориться. Леттенхофф обогнал его через два пролёта, остановился около двери на этаж и прижался к ней ухом. Вычленил мерное жужжание пылесоса. Горничная. Волк помотал головой и махнул рукой в сторону всё нарастающего гула шагов. Ниже этажа на три. Лютик хотел уже изобразить беззвучную ругань, но его словно что-то превратило в глыбу льда. Шагов куда больше, чем нужно… — Геральт, — он рванул Волка за локоть, внимательно вгляделся в полное мрачной сосредоточенности лицо. — Трое. — Четверо. — Мужчина усмехнулся, с уважением оглядел зажатую в левой руке струну. В следующую секунду много чего произошло: завизжала горничная, Волка перекосило от ярости, а Леттенхофф услышал ещё шаги… Суммарно семеро. — Ненавижу, — рыкнул напоследок Лютик и рванул вниз по лестнице.

Париж, Франция.

девятнадцатое августа 2019

Утро

Рауль Легран начальством уже много лет подряд отмечается как добросовестный и уравновешенный сотрудник, хладнокровный и стрессоустойчивый. Но сейчас он ни хрена не уравновешенный и не стрессоустойчивый. Его трясёт от обжигающего желания схватить Леттенхоффа за плечи и встряхнуть — хотя бы встряхнуть, чтобы тот перестал описывать всю биографию наёмного убийцы через их сексуальные девиации. Лейтенант обводит допросную долгим тяжёлым взглядом. Он сам себя загнал в западню — спустя несколько часов это очевидно. Чёртов Леттенхофф только и говорит: «О, и мы занялись любовью!» Чёртов Леттенхофф приканчивает уже вторую пачку и третий стакан кофе. И тянет время — вдруг догадывается Легран и впивается взглядом уже в лицо собеседника. Вот же тварь. Но… прекратить допрос сейчас — это показать свою несостоятельность и уж точно лишиться повышения. Придется переиграть его. Лютик на размышления отвечает многозначительной улыбкой: — Уже устал, Рауль? Тебе больше неинтересно, как мы спаслись от вооружённых до зубов и голодных до чужой крови мафиози? — Мне по-прежнему интересно, — чеканит Легран, и в его глазах проскальзывают крайне недобрые искры. Леттенхофф продолжает растягивать губы в улыбке, и она с каждой секундой всё сильнее делает его похожим на манекен. — Где сейчас находится твой любовник. Всё остальное можешь оставить психоаналитику. — Не могу. Ты хотел узнать о Волке всё, мы ведь договорились, — естественно, музыкантишка издевается. Издевается и провоцирует. Рауль стискивает в кулаке карандаш, едва не сломав его и торопливо переводит взгляд на блокнот. — Смотри. Вернёмся в Неаполь. Я бежал навстречу четверым, Анри досталось пятеро. Мы немного просчитались с количеством. Опустив некоторые подробности, подведу итог. Мне вывихнули три пальца, я раскрошил костяшки на левой руке, но в целом…

Тремя годами ранее Неаполь, Италия

Январь 2016

— … в целом жить буду, — прохрипел Леттенхофф, но на подставленное плечо всё же опёрся. Они только что выскочили из отеля, из вещей с собой: документы и помятые физиономии, пистолет за поясом Волка и потерявшая невинность струна рояля. Геральт ещё бледнее обычного, на шее кровоточил свежий порез. Лютик отметил: неглубокий, успокоился. До убежища Волка добирались долго — затхлыми переулками. Каждая неровная тень или прохожий разгорячённому музыканту представлялся очередным членом клана, но им повезло. Район совершенно нетуристический, но, видимо, и не мафиозный при этом. На город услужливо опустились сумерки, укрыв их от лишних взглядов. Геральт осторожно проскочил к окну, неслышно и практически незаметно с улицы, выглянул через опущенные жалюзи. Задёрнул шторы. Движения скупые, расчётливые. Ничего лишнего. Леттенхофф скинул обувь, куртка спланировала на пол. Волк опустился на кровать рядом, уронил голову на плечо. То отозвалось смазанной короткой болевой вспышкой: завтра будет синяк. — Мне жаль, что так всё получилось, — его дыхание обожгло шею. Лютик почувствовал шторм из мурашек, дотянулся до чужого бока, нырнул рукой под пальто и приобнял. Мышцы под пальцами напряглись, ладонь натолкнулась на что-то горячее и влажное. Сука. Леттенхофф резко отстранился и почти с ненавистью сорвал мешающую одежду. Снова пуловер, и снова — цвета мокрого асфальта. Вот только в Ирландии у Геральта не было перетянутого окровавленными бинтами торса. И во взгляде Юлиана не сквозило горьковатым разочарованием. — Я тебе не медсестра, — тщательно подбирая слова проговорил Леттенхофф, схватился за локоть: совершенно не способный на сопротивление Геральт потащился за ним до ванной и позволил прислонить себя к раковине. Ванная тесная — достаточно было руку протянуть, чтобы коснуться суетливо раскладывающего на стиральной машинке инструменты Леттенхоффа пальцами. Геральт отбросил вещь и предпочёл рассмотреть рану. Важные органы не задеты, а вот шрам останется. Шрамов у него почему-то всегда было много, одним больше — не такая большая потеря. — Ты как луна, — Волк выдержал колкий взгляд и сжал пальцами раковину, когда на торс полился спирт. Забыл, что хотел сказать. Вроде бы что-то донельзя плюшевое и романтичное… Закусил губу, дёрнулся — игла проткнула кожу — Лютик удержал второй рукой, неожиданно сильный. Геральт сглотнул и коротко выдохнул, едва не заскрежетал зубами, когда через кожу потянулась нитка. — Потерпи немного, — голос внезапно прозвучал уже мягче. Пару мгновений назад Леттенхофф выглядел так, словно струна из фортепиано вскоре змеёй обовьёт его, мясника из Блавикена, шею, и последнее, что в жизни он увидит: напряжённое побледневшее лицо. — Совсем немного, Геральт. Я быстро. — Да что ты, — не своим голосом отозвался мужчина и поднял лицо к потолку. Краска кое-где пожелтела и вздулась, составив крайне причудливый узор. — Не торопись. Мне нравится делиться с окружающими внутренним миром. — Я тебе сейчас что-нибудь ещё заштопаю, — довольно прозрачно намекнул Лютик. Больше не говорили. Он вымыл руки, закрепил повязку и устало потёр переносицу, прежде чем уйти. Волк отвернулся, наскоро умылся ледяной водой, чтобы прийти в себя. Лютик обнаружился на краю постели. От сигареты в длинном чёрном мундштуке уже начал подниматься сизоватый дымок. Геральт, удивившись, не нашёл слов, молча опустился рядом. Леттенхофф отыскал их за него. Задумчиво затянулся, выпустил в воздух три или четыре колечка, подытожил и весь день, и все их отношения в целом: — Вечная авантюра. Ненавижу эту твою блядскую суперспособность притягивать к себе неприятности. — А я тебя… — начал было Волк и осекся, когда Лютик неуловимо быстро сдвинулся, и свободная его рука стиснула предплечье. Черты лица мгновенно заострились, в глазах полыхнула взрывом умирающая звезда. Если бы Геральт рискнул продолжить… Впрочем, этого не случилось. Какая теперь разница?

Пятью годами ранее. Прага. Чехия.

Октябрь 2014.

С того памятного Белтейна в Ирландии прошло достаточно времени, чтобы выкинуть из головы всё что угодно. Это было совсем несложно: специфика работы научила Лютика не слишком-то привязываться к странам и уж тем более к людям. У него были любимые города, в которых он непременно снимал квартиры с видом на определённые улицы. У него была — отличное, кстати, прикрытие для шпиона — музыка. Кто будет подозревать вокалиста в шпионаже? Забыть Анри, на груди которого замечательно выспался, можно было очень легко. Леттенхофф никогда не страдал из-за необходимости оставлять любовников и любовниц; всегда, будто сами по себе, подбирались правильно-нейтральные слова: «Эта ночь была восхитительна, и я запомню её на всю жизнь», «Туманный Альбион обязан гордиться тем, что ты живёшь здесь», «Я поражён в самое сердце красотой твоих глаз — каждый раз, когда мне придется вспоминать о Португалии, буду думать о тебе». И почему-то их не нашлось с Анри. Что Юлиан мог ему сказать? Что он великолепен? Что это был феерический секс? Всё было бы чистой правдой, стоило бы ещё добавить, что Лютик даже немного влюблён. Они распрощались довольно странно. Анри предложил выпить кофе, а Леттенхофф малодушно прикрылся работой. «Тогда до встречи, — поразительно легко согласился новый знакомый, коротко поцеловал его в висок и пожал на прощание руку. — В таком случае, в следующий раз с меня вино.» Полгода прошло — чёртова тонна времени, можно было сделать всё что угодно, и Леттенхофф выбрал самый идиотский вариант. Просто воспользовался служебным положением. Просто позвонил информатору и попросил об услуге. Описал Генри во всех подробностях, попутно мысленно обругав себя, что не проверил его документы — было бы проще. И получил самый странный и быстрый ответ в своей жизни. Кси хрипло посмеялся, помолчал и выдал: «Он представился тебе вымышленным именем, дорогой. Его зовут Геральт. Белый Волк, если тебе так проще.» Оснований не верить Кси не было. Он был одним из тех людей, с которыми службы взаимодействуют очень неохотно: не совсем легальная работа из любого человека делает нерукопожатного индивида очень и очень быстро. Лютик дотянулся до пачки сигарет, вытряхнул половину — занервничал. Сел поудобнее. И стал слушать. Кси рассказал ему достаточно, чтобы любой нормальный человек подумал: да и к чёрту. И Леттенхофф — типичный психически нормальный человек — именно в таком ключе и размышлял. А потом… Потом случилась Прага. Маленький концерт по приезде, чтобы оправдать свое присутствие в Чехии, ещё сутки на подготовку — это все были предельно понятные шаги. Лютик не волновался: на этот раз работа простая как сказка для трехлеток — крутиться рядом с одной бизнес-вумен из Штатов. Американка ворвалась в фармацевтику слишком решительно, и этот факт заставил серьёзных людей забеспокоиться. Знаешь, это как не слушать родителей, делая всё наперекор здравому смыслу — только и сорванцом-ребёнком, и умудрённым опытом взрослым становится твой собственный мозг. Я подумал: мне просто нужна очередная горячая и незабываемо-обыкновенная ночь. Какой-нибудь клуб, алкоголь и, возможно… Да, Рауль, лёгкие наркотики. Обычно такой коктейль отлично справляется со всяческими наваждениями. Я составил мысленный список, добрался до ближайшей более-менее приличной точки. И растворился в душном мареве современной попсы и всполохов разноцветных лампочек. Потанцевал с одной, пообжимался с другим… Было около двух часов ночи, когда мне потребовалась доза никотина. Подворотня встретила прохладными поцелуями октябрьской свежести… Почти Ирландия. Ощущение чьего-то присутствия оглушило, и звук собственного дыхания вытянулся в комариный писк. Лютик, уже успевший потянуться к карману за пачкой, сменил вектор движения руки, пальцы упёрлись в привычный бумажный свёрток. Сознание встряхнулось, разум заставил мышцы расслабиться. Леттенхофф сунул всё-таки руку в карман, медленно вытянул оттуда жвачку и начал как можно более спокойно распаковывать. А потом обернулся. Не узнать невозможно. Только волосы чуть длиннее, щетина основательнее, вместо пальто — кожаная куртка. И выражение чистого пьянящего превосходства на лице. Значит, Геральт уловил чужую настороженность. Та его, конечно же, позабавила. Лютик стиснул челюсти, пальцы сжались, жвачка едва не спикировала на асфальт. — Настало время вина, — и прозвучало это вообще без вопросительной интонации. Захотелось ответить с лёгкой издёвкой и не получилось. Леттенхоффа покинули все слова на практически каждом языке мира. Леттенхоффа засыпало ворохом каких-то чрезвычайно свежих эмоций — оттиски подступающего ирландского Белтейна за пару миллиардных долей секунд облили бензином всё оставшееся благоразумие, а последний — очевидно лишний — коктейль дал искру. — Где встретимся? Мы ненадолго расстались. Анри подсказал адрес, украл у меня пластинку жвачки и растворился в ночи, попросив не опаздывать. Как будто я, чёрт возьми, собирался пропустить это свидание!.. Да, свидание. Мне уже тогда показалась довольно невероятной — хочешь, пусть будет судьбоносной — вторая случайная встреча. Мир слишком огромен, чтобы это совершенно ничего не значило. Это было совершеннейшим идиотизмом — сам знаешь, кто такой Волк. Догадываешься, кто я. А если ты догадываешься — он был уверен. Знал. Вот только я об этом не думал. Дверь от лёгкого толчка почтительно распахнулась, и Лютик бесстрашно нырнул в тёплый тягучий полумрак. Раньше это пространство использовалось для выставок местных художников: пару раз даже удалось побывать. Ничего прорывного, но много приятных работ. Главное достоинство здания — захватывающий дух вид на дремлющий сейчас центр — наверняка скоро превратит его в фешенебельный ресторан. Но пока здесь только один столик: ведёрко со льдом, два тонконогих фужера и Геральт, услужливо отодвинувший один из стульев. Леттенхофф, подарив мужчине лёгкую полуулыбку, позволил оставить на щеке дежурно-сухой поцелуй. — Выглядишь как рассвет над Темзой… Элитарно, — Геральт подхватил бутылку из ведёрка, и теперь всё его внимание сосредоточилось на ней. — Я выбрал розовое игристое, мсье. Жизнь на многих примерах и ситуациях давно научила обращать внимание на мелочи. Лютик, присмотревшись, отметил, как слегка подрагивают пальцы мужчины, вцепившиеся в бутылку. Лицо обманчиво спокойно, но напряжение… Напряжение хотелось назвать сексуальным, но это было бы ложью. Вино вскоре оказалось в бокалах, Геральт протянул один из них Лютику. Леттенхофф посмотрел в глаза визави с едва читаемым вопросом. Благоразумная его часть хотела потянуться к внутреннему карману пальто, но он выбрал гораздо более авантюрное решение. Отпил вина, даже не стараясь различить нотки букета и поднялся, чтобы оказаться на одном уровне. — Ты ведь меня сюда позвал не потренироваться в изяществе комплиментов, Геральт. — Ну почему же. Мы слишком мало знакомы, чтобы выдавать такие утверждения, Лютик, — мужчина отставил фужер на столешницу, в его глазах тоже вопрос: бесконечное множество вопросов. — Или ты за мной шпионил? — В жизни нужно держать ушки на макушке, — благоразумие теперь уже даже не вякало. Благоразумие точно знало, что от Геральта, который выкидывает второй намёк подряд, нужно отодвинуться и поскорее сбежать, но Леттенхофф отпил ещё вина, отправил свой бокал на стол и приблизился к собеседнику. — Вдруг появится где-нибудь… Волк-одиночка. Усмешка на лице Геральта переросла в полноценную улыбку, вполне искреннюю. Вот только взгляд остался непроницаемо-тяжёлым. Взгляд неестественно-синих глаз профессионала, привыкшего быть внимательным и осторожным. Юлиан охотно подчинился упавшей на плечо руке, дал подтянуть себя ближе. Почувствовал дрожь, когда мужчина перед ним выдохнул: — Волков надо бояться, мсье де Леттенхофф, — смазанное движение, и куртка скользнула с плеч, как будто её там и не было. Колено Лютика вклинилось между чужими бедрами, Геральт отступил, прижался поясницей к столу. От толчка тоскливо звякнул один из бокалов. — А ты провоцируешь. Не боишься потом пожалеть? — Я всегда оставляю сожаления о неправильных решениях на ужин, Геральт. — Вино хорошее, жаль разлить. Юлиан, подцепив ведёрко со льдом, отставил то на пол. — И обычно не ужинаю. — И обычно, — рука с плеча сползла на лопатку, надавила, заставляя придвинуться ещё ближе. Лютик притёрся почти вплотную. — Не трахаешься с убийцами? Пальцы Леттенхоффа легко вплелись в тёмные волосы. Он, присмотревшись, вдруг отметил, что корни гораздо светлее… И сразу выкинул этот факт прочь. Наклонился к слишком доверчиво открытой шее, ненадолго прижался губами: — Ты темная лошадка, Блавикенский мясник… Про тебя мало что известно, и большая часть — наглая ложь и подтасовка, — он подавился выдохом, когда Геральт вдруг оттолкнулся от стола, его ладони решительно перетекли до бедер, подхватили под ягодицами и оторвали от пола. Пришлось зацепиться пальцами за чужие плечи. — Не будь у меня проверенных информаторов, — подытожил Леттенхофф, стараясь смотреть на мужчину максимально невинно и наивно, скрестил ноги в щиколотках, чтобы зафиксироваться. — Я бы до сих пор не знал, что переспал с киллером. — А мои информаторы сообщили, — Волк усадил совершенно не сопротивляющегося Леттенхоффа на стол, его пальцы схватились за рубашку, выдернули из брюк. — Что французский шпион предпочитает благодарить своих английских любовников и любовниц с помощью гарроты… — Твои информаторы плохо осведомлены, — Лютик откинулся назад, пальцами нащупал край стола. Если бы Геральт хотел его прикончить, они бы уже не разговаривали. Геральт просто его хочет: это чертовски приятное известие. Волк торопливо расправился с пуговицами. — Насчёт того, что я никогда не благодарю посредственных любовников. — Тогда у меня что-то со слухом, — голос мужчины резко упал до шёпота, а руки куда-то исчезли. Пришлось сесть, чтобы взглянуть в притворно разочарованное лицо. — Или я в числе посредственных любовников? — В прошлый раз ты столько не разговаривал, — подметил Лютик, а его пальцы уже почти вытянули ремень из объятий шлёвок. За ремнём — серая резинка белья, и одна из сказочно чувствительных зон Волка. Лютик запомнил. И Лютик придвинулся, потянул тёмную водолазку наверх, давая себе пространство для маневра. — Я с посредственными любовниками не встречаюсь дважды. — А я не устраиваю рандеву в заброшенных картинных галереях, — голос переродился шёпотом, а после так вообще бархатным выдохом запутался где-то на макушке. Леттенхофф на секунду забыл, что делал, но пальцы Геральта вежливо напомнили, запутались в волосах и заставили тянуться за ними.

Париж, Франция.

Девятнадцатое августа 2019.

Картинная галерея, отели, мафия и Юлиан Леттенхофф с таинственным видом гадалки или медиума, окружённый зловонным удушливым дымом смешиваются в сознании Леграна, переплетаются… Он в западне. И эта мысль — единственная трезвая мысль в принципе — немилосердно обжигает. Лейтенант только и может, что удерживать себя в допустимых рамках, не терять самообладания. — Что потом произошло в Чехии, Леттенхофф? Ответ не заставляет долго мучиться неопределенностью. Юлиан вдруг широко улыбается, позволяет себе мечтательный короткий вдох: — О, Рауль, ты разве не устал от моего рассказа?.. Ладно. Уговорил, — и мужчина садится ровнее, отодвигает от себя подальше пепельницу, и его голос рассыпается заговорщицким шёпотом. — Генри на том столе был настолько невообразим, что я, кажется, не видел ни в одном человеке столько терпкого отчаяния, пряной страсти и головокружительной мощи. Пока мы трахались как два абсолютно диких животных у этого огромного панорамного окна, пока нас мог увидеть кто угодно… Легран, зажмурившись, считает до десяти, а после и в обратном порядке. Его воображение слишком активно подсовывает ему тошнотворные сцены, о которых Юлиан говорит с томным придыханием, абсолютно не смущаясь их откровенности. — Ты, кстати, Рауль, когда-нибудь чувствовал себя всего-то обезумевшим животным? — Вопрос заставляет снова открыть глаза и взглянуть на Леттенхоффа. Ответа тот не ждёт, только подхватывает коробок, пальцы вытягивают одну из немногих оставшихся спичек. — Когда единственное, чего ты хочешь — это навсегда раствориться в своём партнере. Ты не хочешь останавливаться, не можешь размышлять, тебя просто кроет раз за разом все сильнее, когда вы оба не даёте друг другу дойти всё-таки до пика… Пожалуй, Рауль слишком переоценил свои силы, раз решил тягаться с этим чёртовым Леттенхоффом! Ему только и остаётся, что стиснуть зубы и молчаливо ожидать пока вокалист замолчит. О, он определённо издевается, только и ждёт, пока Легран вскочит и взмолится: «Да заткнись ты уже! Закрой рот!» — Я до сих по помню как он жадно на меня смотрел, как мы сидели на холодном полу, как пили игристое прямо из горла, потому что разбили к чертям фужеры. Я помню, как он дрожал, намеренно отдав себя в полную мою власть, от кубика льда… Мне хотелось пометить его всеми доступными способами, сделать полностью своим, привязать навсегда. Лейтенант всё же выигрывает это странное противостояние, потому что Юлиан вдруг замолкает. Пальцы привычным жестом цепляют последнюю сигарету, заготовленная спичка чиркает, и допросную снова заволакивает табачным дымом. Выдохнув, мужчина поднимается, ладони сами находят опору в столешнице, и вскоре он нависает над затихшим Леттенхоффом: — Я напоминаю тебе в последний раз: меня не интересует, куда и что вы друг другу суёте, что ты, придурок, чувствуешь и так далее. Мне нужно знать, где сейчас твой любовник, и ты мне скажешь, потому что иначе сгниёшь в тюрьме за политические преступления, Лютик. Последнее слово Рауль проговаривает уже по инерции — вдруг гаснет свет, и в кромешной темноте только и остаётся, что тлеющая сигарета Юлиана. Он не успевает среагировать достаточно быстро: даже не пугается, когда алая точка вдруг резко уплывает вверх, а холодная рука безапелляционно смыкается на шее. В следующую секунду лицо Леграна взрывается тупой болью от соприкосновения со столом. Он стонет, пытаясь прийти в себя, но дело заканчивает пепельница. Лютик больше не выглядит как расслабленная гадалка. Пальцы, созданные для гитарных струн, обшаривают бессознательного мужчину, натыкаются на ключи. От браслета запястье ноет, но это неважно. Жаль, табельного нет… Юлиан преодолевает кабинет и, затянувшись в последний раз, отбрасывает сигарету прямо на пол. Что ж, Волк, ты всё-таки идиот.

Женвилье, Франция.

Девятнадцатое августа 2019

Когда Геральт очнулся после своего малодушного желания немного отдохнуть, то нашёл себя не в ванной, а на диване стильной гостиной Лютика, кем-то превращённой в походный госпиталь. Сразу вскакивать не стал, предпочёл оглядеться. Пахло спиртом, предплечье сдавленно ныло из-за иглы, одежды на нём не обнаружилось, зато присутствовали бинты. И звук… Как протекающий кран. Капельница. — Не сдох? — Поинтересовался голос откуда-то из-за спинки дивана, и его невидимый обладатель прошёлся по комнате. — Улетать в Штаты будешь из Германии. Карьера закончена, Геральт. Волк наконец понял, почему голос показался смутно знакомым. Кси, чтоб его, их общий с Лютиком информатор. Снова капнуло. Звук начинал понемногу действовать на нервы. Впрочем, раздражение — неплохой стимул, чтобы вернуться в мир живых. В который уже раз вернуться… Геральт вдохнул и, собравшись с силами, резко сел, зацепившись для надёжности за подлокотник. Пальцы сами нащупали тонкую ленточку пластыря, тот безропотно оторвался. Игла покинула тело нехотя. Кси молчал и не двигался, и Волк не мог даже предположить, чем он занимается. Это было совершенно неважно, ровно как и ранее неизвестные таланты информатора. Тело слушалось плохо, но хотя бы слушалось — поднялся, стряхнув с себя пушистый плед, на пробу повёл плечами. Голова на движение отозвалась гудением роя пчёл. — Лютик где? Кси, кажется, хохотнул, но всё-таки появился в поле зрения и насмешливо швырнул бельё. Рука, метнувшись, вещь сцапала. Говорить вот только сложно… Но можно и помолчать. — Внутренняя разведка, — в чужом голосе послышалось какое-то странное предвкушение, как будто Кси догадывался о природе интереса Геральта. Он промолчал, дотащился до кресла и забрал приготовленный джемпер. — Пойдёшь и убьёшь там всех, Геральт? — Лютика заберу, — прозвучало упрямо. Он нахмурился, ещё минуту потратил на совершенно не желающую поддаваться ширинку. Информатор упал в соседнее кресло, забросил ногу на ногу. — Скажи ещё, что это самоубийство. Кси не удержался от смешка и даже не дёрнулся, когда Геральт, повернувшись, попробовал прожечь его взглядом: — Прямо как в Лондоне, Волк? Бедный, ох, бедный министр финансов… Достану и второй билет. Дортмунд, Геральт, запомнишь? Геральт не ответил. Впихнулся в непривычные кроссовки, всё так же молча протянул руку. Пистолет опустился на ладонь привычной тяжестью, с готовностью выплюнул магазин. Кси с лицом Люцифера выдал ещё два, а после извлек из кармана очки. Волк хмуро посмотрел на затемнённые авиаторы: — Не смешно. — Наоборот! Кларку Кенту же помогают.

Париж, Франция Девятнадцатое августа 2019

В коридоре никого. Только отзвуки творящейся где-то слева вакханалии. Выстрелы, вой какой-то сирены… Возможно, пожарная сигнализация. Чей-то захлебнувшийся крик. Леттенхофф без лишних сомнений прижимает ладонь к стене, будто слепец, прежде чем двинуться вперёд. Времени рефлексировать и жалеть кого-нибудь из этих простых ребят нет. За очередным поворотом звуки усиливаются, и он ускоряет шаг. Ладонь вдруг натыкается на противопожарный шкафчик. Стекло сдаётся от одного удара локтём, и Лютик даже усмехается, когда перехватывает поудобнее пожарный топор. Не его стиль. Первую метнувшуюся навстречу тень Юлиан знакомит с обухом раньше, чем та представляется и начинает зачитывать ему права. Жаль только, удар выходит слишком сильным… Пульс теряется практически сразу. Мир праху, парень. Сидел бы ты лучше в кабинете. Включение света застаёт врасплох. Глаза, привыкшие к полной темноте, совершенно отказываются видеть. Лютик понимает, что теряет драгоценные секунды, слышит дробный перестук множества шагов. Он просто бросается вперёд, остро сожалея, что не оставил Волка где-нибудь подальше от Парижа. За очередным поворотом едва не падает, поскользнувшись. Нет, он совершенно не боится вида крови, но её здесь слишком много. Раньше эта скотобойня была приёмной, а теперь здесь только смерть и трупы. Под подошвой шелестит напрочь изгвазданный лист бумаги, наверняка чей-нибудь отчёт. Лютик насчитывает как минимум пятнадцать тел, пока пробирается к распахнутой двери в очередной коридор. И оклик настигает его практически на пороге, заставив замереть и совершенно глупо и неуместно улыбнуться: — Ненавижу эту твою блядскую суперспособность притягивать к себе неприятности. — А я тебя… — начинает Юлиан, но тут же замолкает. Геральт привычным жестом убирает пистолет и вдруг оказывается рядом, хватается за руку так сильно, словно тонет. Легран сказал, что придётся покинуть Францию… Чёрт с Францией. Леттенхофф знает, что им нужно выбираться как можно быстрее. Знает и всё равно позволяет себе коротко прижаться губами к чужому подбородку. Если придётся переселиться на другую планету — он полностью и неотвратимо готов.

Сентябрь 2020

Юлиану нравится наблюдать за ночным океаном. Он напоминает мерно дышащее спящее чудище, рокочет на многие километры вокруг, пребывая в блаженной неге под удивительно звёздным небом. Юлиану нравится подолгу сидеть на песчаном пляже, разглядывая тёмные гребни ленивых волн и размышлять о мрачных глубинах. Юлиану нравится, когда Геральт устраивается рядом и старчески ворчит, что они обязательно отморозят себе почки. Нравится, когда ворчание теряется в череде по-прежнему страстных и голодных поцелуев. Нравится даже то, как песок больно кусает обнажённые участки кожи. Юлиану нравится просыпаться на огромной кровати от наглых солнечных лучей и отвратительных криков чаек, а после ленивого завтрака устраиваться на ковре около читающего Геральта. Лютику нравятся местные, плохо понимающие по-английски. Нравится и бездействие всех мировых сил. Ему, оказывается, нравится почти всё, что находится на расстоянии вытянутой руки. И особенно — вечно недовольное лицо Геральта, когда Лютик заставляет его по второму кругу примеривать гавайские рубашки с сумасшедшими принтами. Год назад Кси сотворил невозможное. Лютик настолько не мог поверить своим глазам, что вытащил Геральта из душа и заставил его в подробностях описать содержимое доставленной почтальоном коробки. Геральт взглянул на него как на умалишённого, запахнулся в халат и перечислил: фотографии могил, копии отчётов о вскрытиях, письмо, состоящее из слова «Наслаждайтесь» и нарисованного сердечка. Они вдруг оказались мертвы и никому не нужны. Юлиан тогда чуть не сел мимо кресла и залился истерическим смехом, представив, как сильно горела задница от этого известия у одного лейтенанта… Юлиану нравится наблюдать за тем, как Геральт переругивается с прибившейся кошкой за своё излюбленное место на диване. Кошка щурит жёлтый глаз и предпочитает не отвечать. Геральт обещает чёрной засранке билет до ближайшей помойки, но через час, стоит ей протереться о его щиколотки и замурчать, оттаивает. Юлиану нравится подолгу бродить среди белолицых туристов с обожжённой кожей. Они носятся везде как сумасшедшие, стремясь испробовать всё и переполнить себя ощущениями до краёв. Единственное, что Юлиану не нравится — кошмары Геральта. Не нравится видеть, как Волк мечется по постели, беспомощный перед собственным безжалостным сознанием. Как сбегает из ласковых объятий на террасу и долго таращится на линию горизонта. Кошка уходит с ним и устраивается рядом, как маленькая статуэтка… Собственные дурные сны отступают быстро, сдаются, не выдержав успокаивающего голоса Геральта, исчезают под тёплыми ладонями. И больше не приходят. Юлиану нравится, как Геральт и кошка наблюдают за ним с деланным безразличием, когда он берёт в руки гитару. Пальцы мужчины чешут острое ухо, а кошка, разомлев от неги, впивается когтями в обивку дивана. Он наблюдает за ними с лёгкой улыбкой, пока струны наполняют комнату знакомыми аккордами. Эту песню кто только не перепел, Леттенхофф, правда, предпочитает только играть. Слова заставят Геральта хмуриться, и к этому Лютик не стремится.

Никогда не достигнешь берегов Франции.

Мария, Королева Случая, найдут ли они тебя? Никогда не достигнешь берегов Франции.

Мог ли новый роман лишить тебя свободы?