Прикоснуться к любви.

Дальнейшее пребывание в доме с Беверли оказалось совершенно… обычным? Пожалуй. О требуемой от него проверке некоего агента женщина больше не заговаривала, лишь бросив, что им устроят встречу, когда придёт время. О невозможности или нежелании Отдела задействовать собственных сотрудников — того же Джерома — Итачи не спрашивал. Во-первых, его совершенно не касается причина, по которой этого не сделали. Во-вторых, может оказаться, что это всё-таки сделали, но успеха местные мозголомы не добились — это будет означать, что противник не из лёгких… или же, возможно, он слишком опасен, и Отдел не хочет рисковать собственными сотрудниками, задействовав того, кто им абсолютно не важен. В любом случае, прямо сейчас от него не требовалось ни с кем сражаться и никуда бежать. А потому можно подождать, когда намерения Отдела станут яснее. Разумеется, он так и не заснул, вместо этого потребовав — не сильно надеясь на согласие — чтобы ему показали расположение камер в квартире. Беверли, к его удивлению, вполне легко согласилась. — Ты же всё равно их сам найдёшь, — пояснила она. Шаринганы не были настроены на поиск неодушевлённых предметов, но разубеждать её Итачи не стал: чем более опасным противником он кажется и чем более невероятными способностями его наделяют сотрудники Отдела, тем меньше вероятность их нападения. Есть и обратная сторона: они могут прислать гораздо более подготовленных людей, чем в предыдущие разы. Но Итачи был уверен, что никого, равного ему по силам, в этом мире нет. Хотя оружие, которым пользовались нападавшие в больнице, было ему незнакомо, а потому требовалось найти о нём хоть какую-то информацию. Камеры были установлены во всех жилых комнатах — их присутствия избежала только ванная — и практически не имели «слепых зон». — Им грозит опасность? — уточнил Итачи, оценив уровень слежки. — Не настолько серьёзная, чтобы заменить меня толпой вооружённых до зубов мужчин, — в голосе Беверли слышалась усмешка, но не было ни сожалений о своей почти бесполезности, ни возмущений сложившейся ситуацией. — К тому же, однажды её бывший муж уже возвращался проведать семью… Об этом Итачи знал из воспоминаний Никиты. Расспрашивать он не стал, не особо заботясь, решит ли женщина, что бывший муж Елены ему неинтересен, либо, наоборот, что Итачи отлично знает обо всей этой ситуации. …Возвращение Елены и Адама, прервавшее их разговор, ознаменовалось шумом и смехом. Никита с ними не пришла. — Судя по радостным лицам, перед нами победитель, — ласково улыбнулась Беверли мальчику. Итачи лишь поразился, насколько быстро она преобразилась: рассуждающая о видеонаблюдении и выяснении чужих замыслов женщина мигом превратилась в милую старую соседку, готовую выслушать рассказ о важной для мальчишке игре… Итачи подавил вздох: сам он в возрасте Адама уже повидал войну и даже почти закончил Академию, не говоря уже о клановых воспитании и тренировках. На игры времени не было. — Да! — радостно подтвердил Адам, стаскивая куртку. — Мы выиграли, а я забил три шайбы! — И заодно был сбит с ног и впечатан в бортик, — обеспокоенно произнесла Елена, уже успевшая снять верхнюю одежду и сейчас помогавшая сыну. — Но это же хоккей! — удивлённо распахнул глаза мальчик. — Там всегда так играют. И на тэквондо я тоже часто падаю и получаю синяки… — Потому что там всегда так дерутся, — вздохнула мать. — Надо было отдать тебя на танцы или музыку. Адам фыркнул, и все трое, включая Беверли, рассмеялись. Стало понятно, что такие споры — не больше, чем шутка, и на самом деле Елена гордится успехами сына и вовсе не собирается переводить его на менее травмоопасные занятия… Хотя считать пару синяков травмой смешно. — А ты умеешь играть в хоккей? — выпалил Адам, переключив внимание на Итачи. — Нет, — коротко ответил тот, не особо понимая, как вести себя с ребёнком. До этого Итачи общался лишь с другими детьми-шиноби, которых и детьми-то никто не считал. Исключение составлял Саске, но общение с братом Итачи ограничивал, чтобы не впутывать в клановые дрязги и позволить чуть подольше остаться беспечным ребёнком. Но вот с гражданскими детьми ему общаться не приходилось. — А тэквондо? — Итачи замешкался с ответом, и Адам настойчиво продолжил: — Ты должен уметь, ты ведь из Японии… — Адам, — мягко, но решительно прервала сына Елена. — Тэквондо — это корейское. — Я знаю некоторые приёмы, — поддержал Итачи диалог с мальчиком. — Но не помню, как называется этот вид борьбы, — в любом случае, у тайдзюцу в этом мире наверняка другое название, а возможно, здесь приёмы родного мира Итачи вообще раскиданы по разным техникам. — А… покажешь? — чуть растеряв решительность, спросил Адам, вновь вызвав воспоминания о Саске. Тот тоже просил — показать, потренироваться, научить, поиграть… Итачи удержал на языке почти готовое сорваться «в другой раз». Другого раза не было и уже не будет с Саске — только сражение насмерть. С Адамом другого раза быть не может тем более, да и первого тоже. — Адам! — Елена, кажется, рассердилась по-настоящему. — Ты же помнишь, что Итачи болен. Ему вообще не следовало вставать с постели, — последние слова женщина произнесла, глядя уже на Итачи, а не на сына, и тот с удивлением осознал, что она его… отчитывает. Это было странно. В детстве отец иногда выговаривал Итачи за недостаточные старания, напоминая, что тот — наследник и главная надежда клана. Но Итачи всегда оправдывал и превосходил ожидания. Выговоров за проваленные миссии тоже было немного. Его пренебрежительным отношением к здоровью вообще никто не интересовался: во-первых, о болезни почти никто и не знал, во-вторых, те, кто всё-таки знал, считали, что он достаточно взрослый, чтобы обойтись без посторонних советов и нареканий. Похоже, для Елены он был недостаточно взрослым… Что, учитывая полученные им знания об этом мире, неудивительно: его ровесники здесь изучали различные науки, путешествовали, влюблялись, развлекались… Убивать в таком возрасте умели только люди из неблагополучных семей или районов, но, видимо, по мнению Елены, на выходца из подобного общества он не походил. — Так, давайте-ка вы, наконец, переоденетесь, и мы отпразднуем победу Адама, — вмешалась Беверли. — Итачи сказал, что достаточно хорошо себя чувствует, не могла же я удерживать его силой, — добавила она. Подтверждая её слова, Итачи кивнул. Елена лишь покачала головой, но поднялась наверх за успевшим убежать сыном. — Она не отправит тебя в больницу, — дождавшись, пока женщина скроется из виду, Беверли сбросила маску добродушной старушки-соседки. — По крайней мере, без документов. А их привезут не раньше следующей недели… — Встреча с подозреваемым в двойной игре агентом будет раньше или позже? — Думаю, раньше, — пожала женщина плечами. — Мне самой об этом не сообщили. Наверху хлопнула дверь, и тут же раздался топот — Адам спешил поделиться подробностями игры. …Пожалуй, это был самый спокойный и в то же время странный ужин в жизни Итачи. Даже когда-то давно, в детстве, когда они собирались всей семьёй, было гораздо мрачнее: отец вечно был недоволен чем-то — по работе, отношением к клану в деревне, настроениями внутри клана; мать, насколько могла, сглаживала ситуацию, но тоже была обеспокоена. хоть и старалась скрывать это от сыновей; детская непосредственность Саске лишь подчёркивала напряжённость взрослых… Здесь же были весёлый смех Елены и тараторящий Адам, явно чувствующий себя звездой вечера, рассказывая о деталях игры, периодически начинающий объяснять Итачи правила хоккея и прерываемый матерью, напоминающей, что Итачи нельзя сейчас уставать… Он чувствовал себя не столько чужим, сколько неуместным. Потому что знал, что мило расспрашивающая Адама Беверли вовсе не так добродушна, как изображает. Потому что ничего не подозревающая Елена и ни в чём не виноватый Адам были когда-то использованы в грязной игре, последствия которой всё ещё не до конца оставили их в покое. Потому что своим случайным появлением в их жизни Итачи невольно вызвал угасший было интерес к едва вошедшему в нормальное русло существованию этой крошечной семьи. Потому что ему вообще не должно быть до них дела — но почему-то он и сам начинает сомневаться, что держит его здесь лишь желание разгадать способ вновь попасть в свой мир. Он и сам не понял, как всё-таки пообещал Адаму провести завтра спарринг, чтобы выяснить, похожи ли приёмы их видов боя, как за время ужина раза четыре заверил Елену, что с ним уже почти всё в порядке — и, самое главное, с ним действительно почти всё было в порядке, не считая вернувшейся привычной боли, видимо, когда закончилось действие лекарств. Говорить об этом он не стал: боль напоминала ему, что на самом деле нужно поторопиться в поисках пути назад, не давая себе попасть под обманчивое ощущение спокойствия, почему-то накрывавшего Итачи в этом доме. Возвращало к реальности и присутствие Беверли, не задавшей ни одного вопроса о «кузене» Елены ни ей, ни ему, хотя настоящая любопытная соседка спросила бы как минимум про его семью и их с Еленой общение до появления в её доме, а чуть менее тактичная — выспросила бы и про болезнь, и про «нападение хулиганов»… После ужина Беверли ушла домой — заверив Елену, что ей абсолютно несложно в любое время присмотреть как за Адамом, так и за Итачи, и взглядом указав последнему на одну из камер. То, что за ним следят, было понятно и так. Сбегать в очередной раз Итачи не собирался. — Никита уехала, — проводив соседку, сообщила Елена, войдя в гостиную с упаковкой таблеток и стаканом воды. — Так что можешь занять гостевую комнату… Ты, наверное, уже понял, что я представила тебя своим кузеном? — Итачи кивнул, и она слабо улыбнулась, положив лекарство на столик и поставив рядом стакан с водой. — Сыном дяди по отцу, если точнее. Адаму сказала то же самое, но называть тебя дядей он отказался, сказав, что ты ещё молодой для этого… — Почему ты не боишься? — перебил Итачи. — Ты не знаешь обо мне ничего, кроме имени, которое я мог просто выдумать, и пустила в дом, где живёшь с маленьким сыном. Вы оба неспособны защититься, если я решу напасть… Как ни была спокойна жизнь в этой стране по сравнению с миром шиноби, так просто довериться незнакомцу было опасно и здесь. Елена не могла этого не знать. Женщина перестала улыбаться и повернулась к камину — Итачи уже знал, успел рассмотреть, пока Беверли демонстрировала камеры, что там стоят фотографии её мужа. — Почему-то мне кажется, что я несу за тебя ответственность, — вновь повернувшись к нему, сказала она. — Пусть даже ты и спас меня случайно… Хотя я не понимаю, как можно случайно вылететь на дорогу под колёса машины, там ведь не было никого, кто мог бы тебя толкнуть. И я уверена, что ты не причинишь вреда, по крайней мере, Адаму — точно. У тебя выражение глаз меняется, когда ты смотришь на него… Гостевая комната — вторая дверь справа наверху, — добавила она и вышла. Итачи привычно просканировал лекарство и воду — понимая, что отравить его легко могли вчера, когда он совершенно не осознавал действительность — и, выпив таблетки, отправился наверх. Даже родители никогда не говорили, что несут за него ответственность — с момента, когда он начал осознавать себя, отвечать за собственное поступки и заботиться о безопасности — своей и брата — и выживании он должен был сам.