Гоняясь за улыбкой

      Часто, приходя вечером домой, ты понимаешь, что дни проходят все быстрее и быстрее. Лето закончилось, и с каждым днем на улице все темнее. Ежась под холодной изморосью и вжимая голову в уютный шарф, ты мельком бросаешь взгляд на темные окна, мимо которых идешь каждый день, только вот теперь понимаешь, что свет в них уже никто не зажжет. Во дворе стоит автомобиль, который, скорее всего, скоро будет продан родителями твоего лучшего друга. Лучше бы уж скорее. Невыносимо смотреть на вещи, которыми вы пользовались вместе.       Еще в школе, после занятий физкультурой, кто-то украл твои кеды, а может, не украл, а в шутку их выкинул. Ведь так бывает у подростков, не знающих цену деньгам. Ты тихонько заглянула в зал и увидела, что приятель помогает убирать спортивный инвентарь. Хорошо. Крадучись, ты оказываешься на вражеской территории — раздевалке для мальчиков — открываешь его мешок со сменкой и выуживаешь оттуда потертые кроссовки. Тебе все равно, какие они, главное, что они его. Лучший друг ведь вряд ли расстроится из-за такой ерунды, сам дойдет в кедах и всю дорогу будет подшучивать над тобой, что, мол, какая ты растяпа, что у тебя из-под носа обувь увели. И ты вспоминаешь, как отказала на первом уроке задиристому однокласснику в ответах на контрольный тест. Вот кто, скорее всего, и избавил тебя от ненужного веса в сумке, коим была твоя обувь.       После школы вы идете в укромное местечко, которое известно только вам, а в портфеле уже лежит пара бутылок пива и одна пачка дорогих сигарет на двоих. Вы привыкли все делить друг с другом. Ты стала замечать, что, выпивая дозу алкоголя, пусть и малую, теперь уже делите один взгляд на двоих. От его выразительного взгляда голубых глаз не становится неловко, от его тела, находящегося в нескольких сантиметрах, совсем не душно. Ты выдыхаешь в стылый сентябрьский воздух последнюю затяжку и выкидываешь тлеющий красным огоньком бычок на детскую площадку, за ним отправляется и бутылка, которая звучно стукается об асфальт стеклянным треском. Смотришь на приятеля, с улыбкой вздернувшего узкие полоски бровей, а затем вы оба смеетесь. Вы хорошо учитесь, на вас нет нареканий, но вместе вы не против помусорить там, где ненужно, а также иногда прогулять школу. — Это не я, — глупо оправдываешься ты и улыбаешься, но все же вы оба оборачиваетесь, когда видите выходящего из-за угла дворника.       Женя спокойно докуривает, кидает на асфальт окурок и допивает остатки пива, наблюдая, как ты забавно нервничаешь, а потом хватает твой портфель, а заодно и тебя за руку, и вы вместе бежите за забор, где вас уже никто не поймает. — Конечно, не ты, — весело смеется он, волоча тебя за собой.       А ты только и рада ощутить тепло его ладони в своей.       Уже взрослая ты опять всматриваешься в темные окна и устало качаешь головой, не понимая, то ли слезы текут, то ли изморось стала дождем. Переставляешь свои ноги, но понимаешь, что домой они не идут, они хотят куда угодно, только не домой. Там много лишних глаз, которым ты не хочешь показывать свою слабость. А слабость ли это — оплакивать лучшего друга, который уже никогда не вернется?       Бредя в сгущающихся сумерках, ты проходишь мимо школьного стадиона, на котором вы любили встречаться. Там те же тренажеры, те же шины для разминки, или распивания пива по вечерам, которые и после вас будут стоять, только вас там уже не будет. Но сейчас тут есть только ты, а за спиной пробегает ветерок и дергает за длинный хвост волос точно так же, как делал твой друг. А потом он ерошил свои светлые волосы и смеялся, говоря, что это тебе за истыканную карандашом спину. Ты отмахивалась, но тут же всегда ловила на себе его теплую улыбку, понимая, что это просто шутка. Ведь не просто так он просидел перед тобой за партой аж с пятого класса.       На пути в никуда тебе попадается кафе, в котором вы любили сидеть, будучи постарше. С темной морозной улицы ты смотришь на людей, сидящих в мягком свете за стеклом, видишь их улыбки, но они все не похожи на ту, что делала тебя счастливой. Эту улыбку ты потеряла навсегда. Теперь она устремлена в деревянную крышку гроба, которая захлопнулась на твоих глазах в твой же день рождения.       Ты поднимаешь взгляд в затянутое тяжелыми тучами небо, жмуришься от попадающих капель, а затем и вовсе прикрываешь глаза, чувствуя, как дождь покалывает закрытые веки. Как бы ты хотела сейчас все сказать любимому другу, как же ты коришь себя за то, что все время молчала. И тут ты понимаешь, что не бывает поздно, бывает «нахер не нужно». Сейчас не поздно сказать это хотя бы дождливому вечеру, только вот в этом вечере тебя уже никто не услышит. Кто-то толкает тебя в плечо, ты вздрагиваешь и озираешься. Просто прохожий, который точно так же не заметил тебя, как ты перестала замечать их.       «Как же глупо умирать вот так рано» — думаешь ты и не замечаешь, как сделала круг по небольшому району и уже снова подошла к дому.       Похоже, что пора зайти в тепло, ведь пальцы онемели, даже будучи в карманах. Ты поднимаешься на свой этаж пешком, чтобы оттянуть время.       Дома привычная суета. Все снуют по своим делам, к тебе подбегает младшая сестренка и просит сделать с ней уроки. — Конечно, Ириша, — с трудом выговариваешь ты и осознаешь, что не можешь даже разуться, ведь в глазах такой бескрайний океан слез, и стоит тебе нагнуться, как он тут же постыдно выльется. Ты отворачиваешься, хлюпаешь носом, будто с лютого мороза, а затем медленно раздеваешься, выжидая, когда же от тебя отойдут, чтобы без лишних глаз утереть мокрые щеки.       Минуя кухню, с коей тебя зовут ужинать, ты плетешься в комнату сестры, которая некогда была твоей. Садишься на кровать, а в больной голове уже снова целый ворох воспоминаний. Сестра смотрит на твой покрасневший нос и тут же ударяет по нему облизанной ручкой. Ей непонятно, что с тобой происходит, только потому, что ты этого не рассказывала еще никому из родных. Пусть так. Так проще. Ты считаешь, что не нужно никому рассказывать о своих проблемах, ведь восьмидесяти процентам плевать на них, а двадцать процентов только рады, что они у тебя есть. И это, увы, правда.       Мозг рисует яркие картинки, когда под этой самой кроватью вам повезло прогулять школу. Ты позвала Женю с собой, потому что не хотела сидеть на английском, не потому, что ты его не знала, а лишь потому, что тебе очень захотелось на улицу, ведь погода стояла прекрасная. Выйдя за школьные ворота, вы оба поняли, что это было ошибкой. Жаркий воздух прошило ливнем, но бежать в школу после прозвучавшего звонка уже было глупо. Решение отправиться к тебе было принято очень быстро, ведь у друга дома находился отец, который явно не потерпел бы прогулов.       Словно два взъерошенных воробья вы забежали в дом, наспех скинули с себя промокшие ветровки и небрежно побросали обувь. Радость оказалась недолгой. Раздался писк в трубке домофона, который заставил вас подскочить на месте. Женя схватил тебя за мокрую ладонь и потащил в комнату, пинком забросил портфели под кровать и стал протискиваться в узкий зазор сам. Ты едва не смеялась, представляя на его месте маленькую Иришку, которая тоже иногда так играет в прятки. Но ведь вы не играете, вы сейчас вполне хотите избежать смерти в лице твоей матери.       Иронично. Смерть пришла далеко не с этой стороны и многими годами позже.       Лежа в пыли под широкой кроватью, ты замечаешь, как друг сжимает твои пальцы, как нервно теребит их и все сильнее прижимается к тебе плечом. Ты только улыбаешься, но крайне нервозно. Ты понимаешь, что мама пришла на обед и очень скоро уйдет, так что лежать вам тут недолго, но Жене ты ничего не говоришь, будто специально над ним издеваясь.       Теперь ты сидишь на этой кровати одна, даже хочешь заглянуть под нее, чтобы узнать, а вдруг там осталось хоть что-то от него. Прошло четырнадцать лет… Даже пыль там уже много раз поменялась. Осталась только надежда, как на дне ящика Пандоры.       После сделанных уроков ты с чистой совестью идешь к себе и валишься на кровать, а с кровати в темноте комнаты так хорошо видны окна напротив, в которых темнота. Вероятно, что в тех голубых глазах сейчас тоже темнота, которая никогда не рассеется. Он больше не сможет просто встать и уйти, не сможет больше коснуться тебя. Он вообще больше ничего не сможет. — Глупый дурак… Что ты натворил? — шепчешь ты, вперившись невидящим взглядом в потолок. По вискам текут горячие слезы, а горло обжигает обидой. Эта обида не только на него, но и на себя за то, что так и не смогла ничего сказать ему о своих чувствах.       Вы постоянно куда-то ходили вдвоем, болтали по телефону ни о чем, от нечего делать катались на машине, но теперь тебе только и остается, что винить себя за пропущенные украдкой взгляды, за неловкие ужимки, которым ты не придавала значения. Теперь ты понимаешь, что нужно говорить близким людям все, что думаешь, особенно, если думаешь хорошее. После их ухода тебе уже некому будет это сказать… Только звенящей пустоте, которая у тебя осталась.       Ты через силу встаешь с кровати, подходишь к окну и видишь, что еще утром оставила тут чашку с недопитым чаем. Ты любишь вот так постоять тут и посмотреть на улицу или в окна дома напротив. По пленке замерзшего чая расплываются разводы, как в луже от бензина. Ты видишь в ней свое осунувшееся отражение, мелко подрагивающее в твоих нетвердых руках.       Открыв окно и втянув свежий воздух носом, ты выплескиваешь оставшийся с утра чай. В шуме улицы ты будто слышишь его низкий голос, который с каждым днем хочешь почувствовать кожей все больше. Тебе очень хочется подойти к своему крепкому, улыбчивому другу, взять его широкие кисти в свои руки, тряхнуть их для верности и, заливаясь краской, сказать, что он тебе не безразличен. Конечно, он скажет тебе то же самое, ты почти уверена в этом, как уверена и в том, что он сейчас тебя услышит, стоит тебе закричать в открытое окно.       На дно мокрой кружки оседает пыль, и ты уже понятия не имеешь, сколько тут стоишь. Кончик носа мерзнет, а пальцы судорожно сжимают ручку. А ты все ждешь и ждешь, а ответа нет и нет.       Колени встают на влажный от дождя подоконник. И ты думаешь, как же хорошо полететь вниз головой, оставив позади детство и все проблемы, которых у тебя, в общем-то, немного, но они тяжелы для восприятия в целом.       Руки выпускают любимую чашку, а глаза прослеживают ее полет до самой земли. Раздается глухой удар. Ты зажмуриваешься так крепко, что глазам становится больно, представляешь его образ под закрытыми веками, который протягивает к тебе открытую ладонь, видишь его улыбку на вечно мальчишеском лице, а затем поворачиваешься на дверь, все так же, не открыв глаза, в надежде услышать низкий приятный голос… — Привет. Скучала? — Женя тянет к тебе руку, помогая подняться с колен, а ты слепо следуешь за рукой и цепляешься за холодную кисть. — Я все слышал.       Твои глаза привыкают к яркому свету, но сетчатку все еще очень покалывает. — Где я? — шепчешь ты с опаской. — Там же, где и я…