Сигареты

Челябинск не был таким уж и редким гостем у Екатеринбурга. Вообще, он регулярно заходил к нему где-то около 4-5 раз за месяц - что для Юры довольно часто, учитывая то его занятость с промышленностью, то совместный поиск приключений с Курганом (не иначе как на нетрезвую голову), ну или же ненавистный настолько, что о нём вспоминать даже не любили, режим НМУ. Тогда Костя приходил к Челябинску сам - ласково гладил по волосам, говорил, что всё обязательно образуется, всё непременно будет хорошо, и видя своё отражение в остекленевших глазах Юры, уставившегося в потолок, долго размышлял - кого из них двоих он успокаивает? И успокаивает ли? Больше похоже на очень очевидный обман. И всё так же непонятно, кто оказывается обманутым. Уж явно не Челябинск. Он-то как раз предельно ясно осознавал, к чему всё это ведёт, и эта уверенность, достигая уже гигантских масштабов, всё укреплялась и укреплялась. Укреплялась каждый раз, как в Челябинске открывают новое промышленное предприятие. Каждый раз, когда в городе вводят режим "чёрного неба". И каждый раз, когда Юра достаёт из пачки новую сигарету, привычно тянется за зажигалкой, а Екатеринбург смотрит на него светло-печальным взглядом, понимая, что в мире, наверное, нет ничего, что остановило бы Юру в его глупом, медленном самоубийстве. А Татищев уже абсолютно не стесняется закуривать на чужой кухне - только подходит ближе к открытой форточке и незаметно для себя старается выдыхать едкий дым так, чтобы в сторону Кости меньше летело. -Так вот, -он продолжает начатый ещё несколько минут назад рассказ о "тупом наглом новичке" с завода, который всё тянется и тянется, не желая заканчиваться. -Я уже собираюсь домой, как он подходит ко мне, важный, как хрен с горы, и говорит... Костян? Ты слушаешь? Тот вырывается из своего бесконечного потока мыслей и растерянно хлопает глазами, отчаянно пытаясь вспомнить, что он только что услышал. -А? -взгляд Екатеринбурга почему-то немного подавленный, когда он смотрит на Юру - всего на секунду - а затем бегло, будто застыдившись, начинает рассматривать окружающий интерьер. -Прости, я задумался. Повтори ещё раз, пожалуйста. Челябинск делает затяжку и приближается - осторожно, будто видит перед собой не лучшего друга, а кого-то ему незнакомого и непонятного. -Что за херня с тобой в последнее время происходит? Ты какой-то больше, чем обычно, задумчивый и молчаливый. -Не знаю, -Костя неоднозначно пожимает плечами и, кажется, боится поднять голову. -А ты как думаешь? -Я ж не психолог, чё я могу думать? Юра морщится и выдыхает - гонимый сквозняком из открытой форточки дым тут же летит прямо на Костю, заставляя его фыркнуть, отвернуться и забавно покачать головой. -Всё-таки, Юр. Бросишь уже, может? Он ожидает фырканья, молчания, или хотя бы равнодушно брошенного "Без тебя разберусь". Что угодно, лишь бы всё было как раньше - так привычно и уютно. Уралов будто боится разрушить то, что так долго строилось между ними. Мир, хрупкий, не самый прекрасный и навряд ли искренний, но привычный, родной, и, кажется, дорогой им обоим. Он бы без раздумий доверил весь этот мир Челябинску - и пусть делает с ним, что вздумается. Костя для Юры всё, что угодно, создаст и восстановит из руин, но знает, что тот тоже ценит и бережёт эту прелестную хрупкость между ними. Сам этого не понимает до конца, но ценит. Однако в ответ на слова Екатеринбурга Юра внезапно криво ухмыляется, снова выдыхая горький сигаретный дым. -Бросать? И это ты-то мне об этом говоришь? Катюш, ну ты прям не... -А что не так? Всего две фразы - первая с ленцой и каплей неуверенности, а вторая резкая и довольно удивлённая - но их хватает, чтобы вмиг обратить нечто важное между ними в пыль. Челябинск хмурится - кажется, чувствует это, и медленно отходит в сторону двери. Неужели он не такой уж и толстокожий, как кажется, и действительно может прочувствовать что-то, что на первый взгляд незаметно? -Хочешь сказать, ты не помнишь? -О чём ты? Татищев хмурится, и вроде бы, хочет выкинуть окурок. Но пепельница, специально купленная Костей ради него, стоит на подоконнике, путь к которому отрезан. Потому что Екатеринбург смотрит с прищуром и явным непониманием и приподнимается с места. -Ну, как же... А советские времена забыл совсем? Ты же тогда... -Юра с опаской пятится, упираясь спиной в дверной косяк, а затем на его лице мелькает озарение. -Слушай, я тут вспомнил... Меня Пермь звала, что-то там у неё случилось, без меня вообще никак. Извини, братан, должен уходить. Костя распознаёт обман сразу же, и Челябинск это понимает. Но от чего-то кивает и просто провожает Юру к двери, ничего не говоря. -Пока, Костян, -Юра не смотрит вперёд, не смотрит, куда идёт, и совершенно случайно ударяется локтём об ручку лестничных перил, явно больно поцарапав руку. И шипит, глядя на Екатеринбург. А в глазах его как будто на секунду мелькает паника. -Больно? -с тревогой спрашивает Костя. -Херня, -Татищев морщится. -Ладно, до встречи. И быстро спускается вниз по лестнице - и почему это очень похоже на побег. А Уралов всё продолжает стоять на пороге собственной квартиры, и всё смотрит зачарованно на перила. О чём ему говорил Челябинск? Советские времена? Что-то, что Екатеринбург не помнил? Что же это?.. Перед глазами что-то вспыхивает, когда он фокусирует взгляд. Перила... и как же он забыл... Юра ударялся об них далеко не один раз. 1937 год -Костя! Костян! Привет! Челябинск выглядит счастливым, когда бежит вверх по ступенькам - знает, что Костя ждёт его довольно долгое время. Торопится, но улыбается - его улыбка такая искренняя и прекрасная, что о ней хочется писать поэмы. -Здравствуй, -Екатеринбург Свердловск хмуро кивает, выпуская в подъезд сигаретный дым. Неуважение к живущим тут людям, к Юре, который сейчас должен этим дышать, но ему, в общем-то, плевать абсолютно на всех. Юра в спешке сильно ударяется локтём об перила, и тут же снова виновато улыбается, потирая ладонью ушибленное место. -Ой, я случайно, -его улыбка, кажется, самое прекрасное, что Свердловск когда-либо видел. Он смотрит, закусив кончик сигареты и немного нахмурившись - его временами раздражало, что Челябинск так ярко и искренне улыбается всем и всему подряд. Костя хотел, чтобы Юра улыбался так только ему. -Носишься вечно, как дурной, -Уралов открывает пошире дверь, пропуская друга в квартиру, -вот и ударяешься. -Но зато у меня нету таких синяков под глазами. Свердловск медленно поворачивается, и с дымящейся сигаретой в зубах и этими чёрными кругами под глазами выглядит угрожающе. -Дружище, я шучу. Они у тебя очень... -Татищев задумывается. Вроде бы и хочется назвать "красивыми", но это явно не то слово, которое он мог бы сказать. Поэтому он фразу так и не заканчивает, решив начать другую. -Но, всё-таки, может бросишь? Это же так вредно... -Не твоё дело, Челябинск, -Костя усмехается. И как так вышло, что в Советском Союзе Юра стал более мягким и весёлым, чем был раньше? Юра действительно более мягкий, чем был в имперской России. Именно поэтому слова друга его огорчают. -Какое тебе дело до меня и моего здоровья? Или в чужие дела лезть - это единственное, что ты умеешь? Наверное, так оно и есть. И Пермь тебя не любит. Почему-то его заносит сейчас, и о сказанных грубостях он совсем не думает. Всё равно потом задумается и застыдится, а Юра его простит, он всегда его прощает, зная, что Костя очень его ценит, хоть и может позволить себе такие колкости. Челябинск шагает вперёд и смотрит с каким-то вызовом в глазах. Вызов на фоне неуверенности - когда через каких-то 15-20 лет в стране начнётся массовое строительство новых городов, Костя будет замечать точно такое же выражение практически у всех Юриных детей. А затем Татищев тянет руку вперёд, отбирая у друга сигарету, и без всякой брезгливости или смущения закуривает сам. И начинает кашлять - ведь это его первая сигарета. А теперь Юра спокойно выкуривает пачку сигарет в день. Екатеринбург отшатывается вглубь квартиры, хватаясь за голову. В висках шум и боль, перед глазами мелькают красные круги, а в голову лавиной валятся воспоминания. Ведь когда он стал Свердловском, где-то лет на 20-30 по непонятным ему причинам полностью переменился в характере. Почему так произошло, почему он запомнил отдельные кусочки тех дней и практически всё после пятидесятых - было непонятно. Но сейчас вспоминал... 1943 год -Ты отдыхал? Костя снова выпускает дым, глядя на запад. Он не поддавался начавшимся в обществе разговорам, полных надежды, о том, что они, кажется, победят в этой войне. Они уже побеждают - их войска теснят врага обратно в Европу, но жизнь всё ещё невероятно тяжела. -А ты? Челябинск хмурится и потирает руки - множество мозолей, мелких царапин, синяков - он проводит на производстве практически всё время, и, пожалуй, тоже вряд ли находит время на отдых. Свердловск чувствует себя виноватым перед ним - ведь его действия ограничивались на том, что он принимал в госпитали раненых и выхаживал их, в то время как Юра в прямом смысле слова ковал победу. -Я-то успею, -Челябинск пожимает плечами, и Уралов вдруг замечает, насколько сильно тот устал. -А ты... За Сашку переживаешь? -Переживаю. Но не только за него. Свердловск действительно переживал и за Сашку, и за Москву, и за всех остальных. Но самым худшим сценарием, время от времени приходящим к Косте в кошмарах, был тот, где враги добираются до Челябинска, захватывают, бомбят, а затем сворачивают на север, потому что Свердловск у них - следующий пункт в их ужасном, смертоносном плане. И Костя хотел бы сдаться - потому что какой смысл в жизни без Юры? - но он должен бороться, бороться до конца, хотя бы чтоб отомстить. И Уралов просыпается в холодном поту посреди ночи, судорожно закуривает, а наутро сразу идёт за вестями о том, что происходит на фронте. -Мы же победим, Кать? -спрашивает Челябинск с тихой надеждой в охрипшем голосе. И не обращает внимания на то, что тот снова закуривает - сигареты просто всего-навсего лучший способ забыть о переживаниях, обо всём плохом. -И чего ты такой спокойный вечно, -не дождавшись ответа, Юра дотрагивается кончиком пальца до сигареты. -Это они тебе так помогают? -Они, -Костя равнодушно пожимает плечами. -Тоже хочешь успокоиться? Челябинск хватается за Костину сигарету и осторожно вытягивает, закуривает сам, бледнеет, но в этот раз не кашляет - держится молодцом. Свердловск отбирает сигарету обратно, и всё это повторяется несколько раз - они курят её вместе, до самого конца. Чувствуя, что сигарета уже потухает, Костя делает особенно сильную затяжку. Никотин всегда действовал для него только как средство успокоения, и никак иначе. Но почему сейчас он действует, будто наркотик? Свердловск об этом не думает, он просто тянется к губам Юры. Тот приоткрывает рот от удивления, и Костя тут же выдыхает дым. Татищев опять не кашляет - учится быстро, к сожалению, и даже отвечает на поцелуй. Кажется, никотин и ему в голову ударил совсем не так, как надо, потому что он цепляется пальцами за плечи Кости. Тот же тянется в этот момент руками под одежду друга, проводит ладонями по животу и хочет подняться выше. Юра отстраняется первым - дыхания не хватает. Он поправляет одежду, пытается привести в порядок сбившееся дыхание и улыбается так, будто ничего не произошло. Его губы красные и опухшие, и Уралов усмехается, от чего-то в душе гордясь тем, что это он их сделал такими. -Успокоился, Юр? -хмыкает он, делая вид, что не было у них никакого поцелуя буквально пару секунд назад. Челябинск кивает, не выдавая своего смущения. Кажется, это и был день, когда он впервые закурил самостоятельно. Екатеринбург потом очень быстро бросил, но вот Юра... Юра до сих пор пожинает плоды его, Костиной глупости. И его действительно надо от этого спасать. Уралов идёт на кухню, где в одном из шкафчиков за упаковкой чайных пакетиков стоит припрятанная пачка сигарет. Потянувшись за ней, он долго разглядывает красно-белую упаковку с чёрными буквами, и всё думает о том, как он может помочь Юре. Ни одна из идей явно не будет той, что поможет точно, но Екатеринбург сдаваться не намерен. Из-за него это произошло. И он же всё вернёт, переделав для Юры всё, что только возможно. Пожалуй, ради Челябинска он действительно сделает всё.