Ветер в поле

      Погода была не из приятных. Даже для Инадзумы, страны гроз и молний, небо было слишком мрачным и тяжёлым. Оно словно устало валилось на землю. И если бы не шквалистый ветер, поднимавший ввысь клубы пыли, то возможно тучи давно раздавили бы весь этот ничтожный мир под собой. Где-то стеной лил дождь, а где-то трава казалось окрашивалась в голубой от обилия молний, не способных пробиться через толщи воды. В воздухе повис многоголосый гул, смешавший в себе громовые раскаты, завывания ветра и всевозможные шорохи. Складывалось впечатление что воздух настолько плотный, что трется сам об себя, создавая эту неописуемую какофонию.       В такую погоду бушевала только стихия. Мир людей замирал и смиренно ждал своего разрешения выйти в свет. Хотя, кто-то ждал, а для кого-то такая погода была прекрасным поводом, чтобы хоть на мгновение замереть. И перестать наконец-то гнаться за каждым дующим ветерком, потому что как бы быстр не был человек, у него никогда не хватило бы скорости поймать этого сорванца за хвост. Но справедливости ради, некоторые смельчаки пытались. А как же иначе?       Смотря на бушующий за окном шторм, Казуха вздыхал чувствуя в груди какое-то ноющее облегчение. Он был как раз тем скитальцем, который неустанно пытался догнать несущийся вперёд ветер. И несмотря на все свои старания постоянно проигрывал в этой, казалось бы вечной для одной человеческой жизни, борьбе. Для него этот шторм был и долгожданным отдыхом, и сковывающей тюрьмой. Словно разряд молнии пробежавшийся по лёгкому дуновению ветерка и разбивший его вдребезги своей резкостью и небрежностью. Анемо стихия требовала свободы и нещадно ныла в груди, когда её обладателя этого решали. Но была ли вечная погоня за ветром свободой? Дарила ли она Каэдехаре то что он искал? На эти вопросы у ронина не было ответа. Поэтому его душа пребывала в молчаливом равновесии, ощущая такое непривычное чувство покоя. Его ничто не гнало вперёд, зато появилось прекрасное время для того чтобы остановиться. Подумать. И просто насладиться моментом. Очередной вспышкой а небе, очередным завыванием, очередным шорохом в их небольшой комнате.       Приятным бонусом и главным неудобством любого путешествия, была неизвестность. В каком месте их на этот раз решит задержать судьба? В холодной пещере или на богатом постоялом дворе? На этот раз судьба не предложила ни того ни другого, сойдясь со странствующими путниками, на пустующей рыбацкой лачужке. К счастью, небольшое пристанище, оказалось на удивление уютным и крепко сложенным. С крыши не капало, пол из досок, прикрытых сеном, ещё не до конца сгнил и даже запах сырости и затхлости не успел впитаться в слегка покосившиеся стены. Правда деревянные ставни на окне немного съехали, но это было такой мелочью в жизни ронина, что не вызывало негативных эмоций. Скорее наоборот, придавало маленькому убежищу больше шарма.       Пусть за окном и было довольно темно, вспышки молний, могли бы прекрасно осветить небольшую комнату. Но кому это нужно, когда вы останавливаетесь на ночлег? Сгребаете всё сено в одну кучу, а сверху накидываете походное одеяло. Строите такое уютное и мягкое гнездо. А не в далеке ставите походную лампу, льющую слабый, можно сказать интимный свет на ближайшее окружение. Но что самое главное излучающую тепло, как от походного костра. Настоящая романтика природы, только с большим уютом. А что может быть приятнее природного уюта, особенно когда за стеной бушует ненастье, а по волосам до сих пор стекают редкие капли, вызывающие толпы мурашек своей навязчивостью. От каждого такого прикосновения хочется убежать или сжаться в комок. Так как тело ещё помнит жестокие нападки от холодных дождевых капель. Но с другой стороны, эти же прикосновение успокаивают. Словно кто-то заботливо дует на полученные в бою раны.       Сжимаясь Казуха прикрывает глаза. Становиться ещё темнее и очертания комнаты начинают плыть в пляшущем свете лампы. Ткань походного одеяла всё крепче прилипает к коже словно сливаясь с ней. И на какое-то мгновения парень погружается в лёгкий транс, покачиваясь вслед за пляшущим огнём. «Воздух пляшет вокруг пламени и я пляшу, » — проносится мысль затуманенного сознания.       Так продолжается до тех пор, пока огоньки пляшущие на полу не перекрывает нависающая тень и Казуха погружается в глубокую темноту. Но чтоб лишь через мгновения выловить очертания приближающейся тени второго путешественника.       Его друг, наконец-то справившийся с промокшей насквозь одеждой, сейчас аккуратно приближался к его уютному укрытию. Его появление принесло волну свежего воздуха, запаха грозы и дождя. И во всём этом бардаке Казуха не нашёл лучшего выхода чем закрыть глаза. А зачем зрение, когда широкая спина закрывает единственный источник света и всё что остаётся это доверить себя другим в миг обострившимся чувствам. Нос улавливает каждый запах, ухо шорох, кожа любое движение. И даже с закрытыми глазами Каэдехара чувствует как тень, всё приближается к нему окутывая своей атмосферой.       Сердцебиение учащается, а мурашки разбегаются с удвоенной силой, так как разогретое тело чует возвращающийся холод. Первым достаётся плечам. Нежные, но большие и просто ледяные ладони друга накрывают их, заставляя ронина вздрогнуть и издать похожий на всхлип звук. Тень останавливается. Даёт привыкнуть к себе. К своим рукам. К ощущению приближения. Ведь она уже здесь, прямо перед ним. Но не пройдёт и минуты, как она станет ещё ближе. Обхватив юное тело путешественника в свои холодные, но такие желанные объятия.       Кожа к коже, общие мурашки, сердце к сердцу, одно сердцебиение на двоих, губы к губам, одна…       — Хочешь открыть глаза?       Вспышка молнии, словно ножом по сердцу. Рука поднимается так быстро как может, закрывая чужой рот.       — Тшшш, — шумит за окном ветер и Кадзуха поёт вместе с ним.       Дождавшись кивка, Каэдехара прижимается к манящим губам. Он не видит их, он до сих пор не открыл глаза. Но сладость и пылкость родных губ, играющий с его языком язык. Разве нужно в этот момент видеть, если тело всё так прекрасно чувствует?       Тело чувствует. Оно не забывает ничего. Не один такой вечер они провели вместе. Не один такой поцелуй разделили на двоих. Не один такой вздох он поймал своими губами.       Его друг, тот кто понимал его лучше всех. Тот чья молния не разбивала дуновения ветерка, а оплетала его такой крепкой, но такой манящей паутиной. И ветерок не развеивался, не погибал в этих объятьях. Он задерживался и наслаждался такой приятной негой. И как после такого, он мог называть этого человека просто другом? Но дело в том что, не друг с привилегиями и даже не любовник. Ни одно из этих слов не могло описать те отношения что зародились между ними. Они просто были созданы друг для друга, а потому, сколько бы раз им не суждено было разойтись, они сходились вновь. Как товарищи в дороге, как любовники в постели, как гроза и ветер жаждующие получить друг от друга того, чего они не могли получить отдельно.       Холодные прикосновения становились всё жарче. Шорох дождя, начал перекрываться шорохом сена и одеяла. Звуки поцелуев, звуки прикосновений, стук сердец. Слух фокусировался на чём-то более личном. Чем-то к чему не мог прикоснуться внешний мир, но могли объять они.       Не открывая глаз Казуха ощупывал родное тело. Поплывшее сознание удивлённо отмечало раны которых не было раньше. Но разве имело это сейчас значение? Что вообще имеет значение? К чему стоит стремиться и зачем гнаться? Мысли до сих пор пытались уцепиться за ответ на этот вопрос. Но разраставшееся возбуждение уносило все лишние думы прочь из головы.       Мокрая дорожка от уха к шеи, от шеи к груди, от груди к пупку и ниже. Стон наслаждения. Его стон. На этот раз ладонь накрывает свои губы.       Не хочется так долго гореть в наслаждении, ведь чем дольше это будет продолжаться, тем больше вероятность… Казуха не хочет думать об этом. Он торопит любовника, хватая его за руку, укладывая её на ягодицу. Сегодня он ведёт их танец, потому что чувствует, что если он не будет вести, то танец примет какой-то чужой, незнакомый ему ход и темп. А он не хочет этого. Он хочет как раньше, как обычно, как они вдвоём уже привыкли. Ну, или хотя бы приблизительно так…       Благо партнёр не спорит. Они вообще никогда не спорят. И ловкие пальцы любовника быстро и уверенно пробираются к анальному кольцу. Мягко. Уже разработано. Всё готово! Только возьми! Возьми меня целиком и полностью. Поглоти в себя и как можно дольше не отпускай.       Анемо дух поёт об этом, а в груди уже начинает расплываться вязкое неприятное чувство, усиливающееся с первым толчком. Глухой стон, обжигает ухо и ненароком заставляет распахнуть глаза. Слишком темно. Ничего не видно. Смысл смотреть! Поскорее закрыть! И ронин зажмуривается. Толи от лёгкой боли, толи от нежелания видеть…       Тело к телу, сердце к сердцу, душа… Толчок. Глубокий. Вырывающий стон и сводящий поясницу. Всё как он любит. Всё как он помнит. Прошибающий насквозь разряд молнии. Тишина. Лёгкое дуновение ветерка. И ещё одна вспышка! С этого мгновения можно не сдерживать голос, он всё равно раствориться в тяжелом дыхании над ухом, шорохе трущейся кожи, хлюпающем пошлом звуке и шлепках разгоряченных тел.       Так хорошо и приятно, в глазах под веками пляшут вспышки. Тело пробивает дрожь и толпы мурашек разбегаются кто куда. Жар объятий, единение с родственной душой, разве это не то чего он так желал? Он был хорошо подготовлен, так что боль от первого проникновения не успела полностью поглотить его тело, так почему… Почему всё лицо начинало пылать, а плечи трястись? Почему звезды в глазах расплывались от накативших слёз? Почему когда телу было так хорошо, в уютной комнате, душа ревела в унисон с природой за окном? Казуха не знал ответов на эти вопросы. Или просто не хотел отвечать на них раньше времени.       — Тома! , — очередной разряд пробил тело слишком быстро. Теплое семя брызнуло на живот и только спустя минуту внутри растеклось обжигающее тепло. Это должно было согревать, это должно было принести чувства удовлетворения и спокойствия, но именно после этого душевное равновесие парня было нарушено.       Уткнувшись в одеяло, Казуха усердно втягивал носом запах, пытаясь выловить в нём знакомые и такие родные нотки. Холод. Сырость. По коже пробежали мурашки. Где-то сверху нависала объявшая его недавно тень. Кадзуха хотел вскочить, распахнуть глаза и броситься в её теплые объятья. Он хотел за мгновения своего полёта, выловить такие родные для него черты. Растрепавшиеся соломенные волосы, шрам пробегающий прямо по горбинке носа, сверкающий молнией взгляд. Но самое страшное сейчас, было открыть глаза. Открыть глаза и осознать…       — Томо, — сверху как гром среди ясного неба раздалась горькая усмешка, — Это тот смелчак который осмелился принять участие в Дворцовой дуэли и выступить против охоты на Глаза Бога?       Уже не так страшно, но всё ещё ужасно больно. Ронин открывает глаза и в мирно пляшущих огоньках лампы вылавливает черные как смоль волосы и такие же тёмные глубокие глаза.       — Он самый, — вырывается из груди осипшим стоном. Взгляд понимающе моргает и смущенно, даже слегка стыдливо погружается в тень.       — Таких как он нельзя любить долго, — скромно шепчет чужой голос. Связки вздрагивают, горло першит от желания возразить на нахальное заявление, но язык заплетается. Потому что где-то в глубине души ронин понимает, что парень перед ним прав.       — Они словно вспышка молнии, такие же дерзкие и безудержные. Такие же самонадеянные и к сожалению недолговечные… Их смелость, и их яркость — их смерть. А гоняться за такими… — их взгляды на мгновение пересекаются, но попутчик долго не выдерживает полных отчаяния и потерянности глаз, предпочитает вернуться в привычную для себя тень, — гоняться за такими, всё равно что пытаться догнать ветер в поле.       Комната погружается в необъяснимую тишину. Не потрескиваний лампы, не тяжёлого дыхания, не шума грозы за окном. Они словно в вакууме, а время будто замерло в вечности. И вырваться из неё…       — Но если никто не будет пытаться, мы так и застынем на одном месте.       Кто сказал это? Он сам или его попутчик, для Кадзухи это уже не имело значения. Ведь в глубине души он прекрасно понимал, он тот кто, несмотря ни на что, будет пытаться сесть на хвост ветру и вернуть свою драгоценную молнию.