Спящий

— Лео, нет! Голос Майки сорвался на истеричный крик. Все тело будто бы горело от жуткой боли, душащей, разрывающей на части. Пугающей. Резко сев на постели, Майки в панике вцепился ладонями в лицо, словно проверяя, на месте ли оно, и нет ли на нем следов чьей-то крови. Едва помня, как дышать, Майки опустил дрожащие руки и взглянул на них. Кровавые пятна, которые он видел во сне, пропали. Их давно уже смыли. Очень давно. Майки медленно сжал дрожащие ладони в кулаки и, пытаясь не поддаться желанию спрятаться в панцирь, осторожно откинул одеяло, спускаясь с постели. В логове было тихо. Так тихо, что на секунду Майки показалось, будто бы он совсем один. Сглотнув от страха, младший сцепил пальцы и медленно, оглядываясь, двинулся вдоль стены. Тело больше не горело от боли. Теперь ему было просто холодно. И почему-то из-за этого чувства Майки подумалось, будто ему еще холоднее. Тусклый, едва заметный зеленоватый свет пробивался сквозь тяжелую штору, заменяющую дверь. Боясь чего-то, Майки сглотнул, и медленно отодвинул ее, заглядывая внутрь. — Лео? Ответную тишину разрушал только мерный писк медицинских приборов, собранных Донни, и едва слышное дыхание. Майки бегло оглядел стены и потолок, на фоне которых фигура, лежащая на кровати, казалась совсем крошечной. Младший, сжимая ладонь в кулак, сделал шаг, другой, и, не сдержавшись, почти рысью приблизился к чужой постели. — Лео… Он дышал. Тихо, мерно, он все еще дышал. Красные отметины на лице поблекли, как, впрочем, и сам Лео. Он казался таким спокойным, умиротворенным и беззащитным, что у Майки сердце разрывалось от того, что сюда его привело именно желание защититься. Лео ведь всегда брал к себе младшего брата, прячущегося в свой панцирь, и, добродушно улыбаясь, отстукивал азбукой Морзе «Ты в порядке?», стоило только присниться страшному сну. Майки сполз на пол, прижимаясь щекой к простыням и глядя на спокойное лицо брата. Лео не просыпался вот уже вторую неделю. Его ранили в бою, когда тот прикрывал собой Майки. Лезвие прошло под панцирь и едва не задело жизненно важные органы. Донни в панике искал в своем боевом панцире средства первой помощи. Раф кричал и разбрасывал врагов во все стороны, выигрывая время на то, чтобы помочь, чтобы спасти… Майки смотрел на свои окровавленные ладони и не мог сделать ничего. Сжав веки, Майки вытянул руку и взял брата за ладонь. Она показалась ему холодной. Смаргивая слезы, младший приподнялся на локтях и осторожно, будто брат был сделан из самого хрупкого хрусталя на свете, обнял его. Лео не реагировал, и Майки, шмыгая носом, в миллионный раз тихо попросил: — Лео… Прости меня… Просыпайся… Пожалуйста, просыпайся… Это было хуже самого страшного кошмара. Осторожно сжимая спящего брата в объятьях, Майки не заметил, как едва-едва выровнявшееся дыхание снова сбилось. Всхлипы заставляли проглатывать слова, и Майки попытался утереть нос своим плечом, лишь бы не отпускать Лео, но выходило просто отвратительно. Это было так больно. Знать, что брат рядом, но не может тебе ответить. Верить, что он проснется, но с каждым днем терять свою надежду — капля за каплей. Знать, что виноват в этом ты. — Майкл? Голос Донни выдернул Майки из омута вины и боли, и младший, издав тихое «а?», обернулся. Дон стоял в дверях, придерживая рукой штору. Недоумение на его лице быстро сменилось печальным пониманием. — Тебе что-то приснилось и ты пришел прятаться к нему, да? — тихо предположил он, хоть и не нуждался в подтверждении. Майки, снова шмыгнув носом, опустил глаза на Лео, снова сполз на пол, не отпуская чужую ладонь, и кивнул. Пряча лицо в коленях, младший всхлипнул, стискивая пальцы Лео крепче. Донни молчаливо шагнул внутрь комнаты, стараясь не глядеть на спящего Леонардо, и опустился рядом с Майки. Младший выглядел отвратительно. Заплаканные глаза, мешки под ними, дрожь всего тела. Донни поднял ладонь, намереваясь обнять брата, но на мгновение остановился и просто положил ее на голову Майки. Микеланджело шмыгнул носом и поднял на брата глаза: — Донни? — у среднего брата разрывалось сердце от такого вида Майки. Он все еще старался не смотреть на Лео. Если позволить своему разуму расфокусироваться, позволить вспомнить о том, как красноухий терял кровь, как слабело его дыхание и сердцебиение, как чужие голоса больше не приводили его в чувство, как все приборы, что Донни смог собрать, не могли сделать ничего, ничего, ничего… Это будет слишком. — Что, если Лео не проснется? На секунду Донни показалось, что его мир разлетелся на части. — Он проснется, — ответил гений, жалея о том, что не умеет улыбаться так же воодушевляюще, как спящий за спиной брат. Жалея о том, что когда-то, в детстве, он рассчитывал подобной сценарий, и наивно полагал, что смириться с потерей Лео было бы очень просто. Мол, без его каламбуров и вечной безответственности жить стало бы только проще… Боги, как же он скучал по его каламбурам. — Но если? — тихо повторил Майки, и Донни чуть дернул младшего, заставляя фокусироваться на себе. Голос предательски дрожал. — Он проснется, Майки. Он просто не может не проснуться. Разве ты не знаешь нашего брата? Леон слишком упрям, чтобы так быстро сдаться. Его ведь никогда ничего не останавливало, так с чего ему начинать? Майки всхлипнул еще раз, обдумывая слова брата, и поднял глаза на Лео. Ему очень хотелось, чтобы все это было лишь сном, или просто отвратительным розыгрышем от старшего брата. Всего лишь плохой шуткой. Лео вдохнул. Выдохнул. Майки сжал ладонь спящего и, повернув лицо к Донни, тихо признался: — Мне страшно. Гений сжал челюсти до такой степени, что у него свело зубы. Не в силах противиться желанию защитить брата, Донателло притянул его к себе и крепко обнял. Конечно, ему было страшно. Им всем было страшно. Потому что не было того, кто встал бы рядом, кладя руку на плечо, и до боли знакомым голосом, полным заботливой усмешки, спросил бы: — Все в порядке? Майки вцепился пальцами в панцирь Дона и молчаливо плакал. — Все будет хорошо, Майки, — уверял его Донни, позволяя брату прятать нос где-то между его шеей и плечом. — Все будет хорошо, — повторял он, не зная, кого он пытается убедить — Майки, себя, или спящего Лео, без всяких эмоций на лице лежащего на постели. Спустя какое-то время Майки успокоился, но не спешил отпускать Донни — и тот ему позволял. Не нужно быть гением, чтобы знать, как страшно было уходить в свою комнату, оставляя Лео в одиночестве — пусть и окруженного постоянным наблюдением приборов. Поэтому Донни и пошел к нему среди ночи. Осторожно прижимая Микеланджело к себе, Дон поднял глаза, чтобы взглянуть на Лео, а потом снова опустил на младшего. — Слушай, — произнес он тихо. — Останемся тут? Чтобы Лео не был один. Я принесу одеяла. Майки, щуря заплаканные глаза, кивнул, смазывая слезы тыльной стороной ладони. — Принеси и ему тоже. Мне кажется, он замерз. Донни кивнул в ответ и, осторожно выпутавшись из объятий брата, вышел из комнаты. Стоило ему забрать лишние одеяла, как он почувствовал, что чей-то взгляд буравит ему затылок. Вздохнув, Донни обернулся. Раф выглядывал из своей комнаты. — Идем, здоровяк, — беззлобно сказал Дон, кивая головой в сторону комнаты Лео. Раф, пряча взгляд, последовал за ним. Ему, наверное, было тяжелее всех не брать на себя вину, потому что старая привычка быть лидером никуда не собиралась исчезать. Особенно теперь, когда их новый лидер беспробудно спал вот уже который день. Донни понимал. Не мог осуждать. — Раф? — тихо позвал Майки, когда старший появился в дверях, пропуская Донни вперед. — Тебе тоже… Сон?.. Рафаэль поднял глаза на Майки, пытаясь выглядеть как можно менее подавлено, но одного взгляда на постель было достаточно, чтобы разнести эту иллюзию в щепки. Глядя в сторону, чтобы не позволить младшему увидеть слезы, скапливающиеся на глазах, Раф кивнул. Донни снова подошел к чужой постели, осторожно переступая через множество проводов медицинских приборов, достал одно из принесенных покрывал, укрыл им Лео и сел на пол, укутываясь в собственное одеяло. Оно было маленьким, но когда-то давно под ним удавалось прятаться всем четверым. Теперь его хватало разве что на Майки. Вытянув руки в приглашающем жесте, Донни молча позволил братьям оказаться рядом, укрываясь своими одеялами, делясь своим теплом. Тишина нарушалась только писком медицинских приборов и тихим дыханием четырех черепах.

***

Майки никогда бы не подумал, что пиццей можно давиться, но он вот тут — сидит в окружении своей семьи и не может проглотить ни кусочка. Просто смотрит на остывающую еду в своих руках и молчит. — Анджело, — предостерегающе протягивает Донни, недобро щурясь в сторону младшего. Тот поднимает быстрый взгляд в сторону брата, втягивая голову в плечи и все же кусает пиццу. На вкус — пресная. Где-то сбоку вздохнул Рафаэль, прекрасно зная, почему Донни так раздражен. Майки плохо ел (как и они все, если быть честным) вот уже который день, и кажется, что как только они перестанут следить за ним — падет последний бастион хоть какой-то нормальности. Сплинтер не выходил из своей комнаты, и никто из братьев не рисковал приходить к нему без хороших новостей. ШЕЛДОН ежедневно отчитывался о том, что покормил старого крыса, и этого было достаточно. А в логове все еще непривычно тихо. Все еще пищат по ночам медицинские приборы. Все еще пробивается зеленый свет сквозь тяжелую штору, повешенную вместо двери. Тот факт, что Донни вообще выходит из лаборатории, тот факт, что Раф еще не сгрыз себе ногти и не разбил костяшки кулаков, тот факт, что Майки все еще ест — это чудо. Это все чертово чудо, чей эффект сходит на нет. Коробчатый через силу запихнул себе в рот кусок пиццы и, кое-как его прожевав, проглотил. Рафаэль хмурил брови, выглядя больше печальным, чем раздраженным, и глядел на младшего. Тот сглотнул еще раз, вытирая рот тыльной стороной ладони и, хмурясь, смахнул с глаз набежавшую влагу. Когда он был таким… Казалось, будто среди нет не одного, а сразу двух братьев. Но никто не мог просить Майки быть хоть немного оптимистичнее. В нем все еще было больше всего надежды. Пару раз Микеланджело даже удалось отпустить шутку, сразу после которой по его щекам потекли слезы. Майки будто чувствовал, что шутить должен был не он. У него не получалось быть таким же веселым и милым, как обычно. Было слишком тяжело. Как будто он своими собственными руками тревожит рану где-то в сердце, пытаясь. Донни, отложив свой кусок, опустил взгляд на вибрирующий прибор на своем запястье и замер. Братья, заметив перемену во взгляде гения, подняли на него глаза, в которых виднелся молчаливый вопрос. В тишине логова звенел тихий писк. Донателло сорвался с места, ничего не объясняя, но Рафу и Майки это было даже не нужно. Все бросились в одном направлении, слыша, как усиливается писк и разбиваются их сердца. Нет! — пронеслось в голове Донни. Нет! — вскрикнул Майки, игнорируя падающие с подбородка слезы. Нет! — выдохнул Раф, хватая братьев и в один крупный прыжок преодолевая расстояние до тяжелой шторы, из-под которой сиял зеленый свет. Я не переживу, если он… Рафаэль одним движением не просто открыл, но оторвал штору с корнем, и братья бросились внутрь в комнату, где вот уже месяц беспробудно спал их еще совсем недавно просто «лоботряс», «клоун», «красавчик», но теперь — «лидер». Что более важно — «брат». — Леонардо! Странно сверкнули в зеленоватом свете красные отметины на лице, когда он обернулся на хор из трех перепуганных, полных боли голосов. Лео стоял на своих собственных ногах, придерживая голову ладонью, в другой держа какие-то датчики. Монитор у стены показывал прямую тонкую линию, точно такую же, что и на экране на запястье Донни. Возле кровати неаккуратной кучей лежали одеяла, на которые Нардо и смотрел, прежде чем в его комнату ворвались. — Эээ… — протянул он неловко, бросая быстрый взгляд на датчики в своей ладони и тут же откидывая их на кровать, виновато усмехнувшись. — Привет, ребята? Майки издал неразборчивый крик, срываясь с места, ударился пластроном о пластрон брата и уронил его на кучу одеял. — Ты идиот, Леон! — злобно крикнул Донни, падая на колени рядом и крепко сжимая Майки с Лео в объятьях. — Мы думали, у тебя сердце остановилось! Раф, молча шмыгая носом и тихо воя, навалился сверху, сгребая братьев в охапку. Сквозь общий плач и шмыганье раздалось сдавленное: — П-парни… Парни, пожалуйста… Hermanos! — голос Лео не был раздраженным, но в нем четко звенела тонкая струна острой боли. Остальные тут же отпустили его, позволяя откинуться на кучу одеял и глубоко вздохнуть, уставившись в потолок. Поморгав пару раз, Лео выпрямился и встряхнул головой. — Фух! Ну вы, ребята, конечно… — Мы «конечно»?! — вскрикнул Донни раздраженно, смазывая тыльной стороной ладони слезы с щек. — Ты нас дичайше напугал, придурок! Лео прикрыл глаза, виновато улыбаясь, и Майки почувствовал, как при виде этой улыбки, при звуке голоса старшего брата, его буквально разрывает на части от облегчения. Не способный сопротивляться, младший громко закричал, падая вперед, прямо на пластрон Леонардо. Красноухий удивленно заморгал, глядя на Микеланджело, а потом улыбнулся, осторожно обнимая его в ответ. Раф утер нос рукой, поворачиваясь к Дону. — Я пойду скажу Папе. У тебя все под контролем? — Теперь, когда этот идиот у меня перед глазами и, я надеюсь, больше не будет срывать с себя датчики, — Лео хихикнул, за что Донни бросил на него разозленный взгляд, — да. Раф кивнул, еще раз глядя на Леонардо, все еще обнимающего хныкающего Майки, и положил руку ему на плечо. — Я рад, что ты с нами, брат. — Рад снова быть здесь, — ответил тот, щуря глаза из-за улыбки. — Дай мне пару минут, я тоже пойду к Папе. — ТЫ БУКВАЛЬНО ТОЛЬКО ЧТО ВЫШЕЛ ИЗ КОМЫ, Я ВООБЩЕ НЕ ЗНАЮ, КАК ТЫ НА НОГАХ СТОИШЬ! ТЫ НИКУДА НЕ ПОЙДЕШЬ, ПОКА Я… — Погоди, из комы? Как долго я был в отключке? Вы, ребята, уже успели меня похоронить, что ли? Почему тут так темно? Сдавленные рыдания усилились, и Леонардо едва слышно вскрикнул от неожиданности, когда руки младшего брата прижали его к себе сильнее. — Месяц, Лео! Целый месяц! Так что ты останешься тут, пока я не разрешу! — Но я же лидер, мне надо самому… — СИДИ! ЗДЕСЬ!