Geas

      Как далёк он был от магии. Когда-то.       Но ещё в заточении, в башне, от недостатка образов кругом он проклятием начал видеть слишком яркие сны, больше похожие на иллюзии, какими баловали детей чародеи на ярмарках.       Тогда он сходил с ума. Горячее желание бежать навстречу, на помощь, ускользающие химеры надежд, страстная ярость. Он бился в камере, видел камень стен и отблески чужой (знакомой!) страшной жизни, он не принимал такой конец.       И поэтому был готов ко встрече с императором.       – Геральт, ты всегда отличаешь сны от реальности?       И ведьмак прекрасно понимал, о чём говорит, а не спрашивает виковарец.       – Ты разочарован? Но она и не обычная девочка.       «Не девочка», – тяжело сглотнул Кагыр, прикрывая глаза. Уж очень тесно утро ещё сплеталось с ночью, однако теперь было ясно, что на сей раз увиденное не растворится в памяти.       – Глупо. Я реалист, но думаю о том, что будет после. Я не верю, но надеюсь, – горько усмехнулся он и помолчал немного.       Геральт ворошил угли палкой, сгорбившись над костром, и на бледном лице отразилась тень понимания.       – Каково это?.. – Кагыр не знал, как закончить фразу, что именно хотел услышать. Быть с женщиной? Любить? Это чересчур громко.       Чересчур громко, ведь то лишь сны, лишь багровая роза и металл волос, только перебор рук, овал натянутых, раскрытых губ и странное, топящее ощущение нежности. Только тело где-то там, в его голове, в омуте, едва прорисованное, изредка поражающие своей чёткостью черты, запоминающиеся особенно сильно. Чувство больно сложное для разума, противоречивое. Потому что он не знает её, не видит её. Только сны. Сны, которые сильнее жизни.       Как в башне, он сходит с ума.       «Geas...»       – Это игра, – спокойно ответил ведьмак. – И не верь Лютику, он тоже не умеет в неё играть.       Позже он глядел другие сны, путаясь в них, как в цепях. Цирилла являлась к нему одному, была так близко, что он беспомощно тянул руки, касаясь, будто по-настоящему.       Просыпаясь, он тяжело дышал, штаны предательски натягивались в паху, и если бы кто-нибудь это увидел...       Их компания больше мужская, а, значит, понимающая. Но он не хочет, чтобы его понимали, он хотел бы избавиться от этого в принципе. И так, чтобы Ангулема больше никогда не подходила к нему, подмигивая.       - Не, я не давалка подзаборная. Но ты, мόлодец, вроде ничего такой. Не мучаешься там, а? Обращайся. Только с церемониями, чтобы как по-настоящему.       Он отвергает её даже грубовато. Она не в обиде. Ей буквально всё равно.       Всё кончается. Их безумный и бездумный поиск, их водоворот бед и тревог – всё это стоило зелёного живого взгляда. Кагыру хочется сказать, что смерти больше нет, даже если это ложь. Но они и вправду вместе так, словно им не суждено было теряться.       Однажды Цирилла приходит к нему совершенно нагая, словно дриада с похотливых картинок. Она так же прекрасна, так же изящна, легка и сильна. Веет розовым мрамором, душистым теплом клеверных полей, дыханием лесного ключа. Она приближается плавно, будто танцует, и он настолько поражён, что забывает соблюсти приличия и отвернуться, удивительно глядя лишь в завораживающие драгоценные глаза. Её тело можно считать божественным, ведь Кагыр не смотрит на него, и оно тает контурами, оставляя место соблазнительным фантазиям самых лучших в мире черт.       Цирилла слегка улыбается, лицо её покойно и чисто. Лукаво изгибается бровь, добавляя красок, и Кагыр понимает, что пропал, что больше не может шевелиться.       Цирилла ничего не говорит. Её губы такие чувственные, что сравнения испаряются в дым. Она больше не подлежит сравнениям. Теперь это лишь она.       И ему нет дела до того, почему она так близко и зачем посетила его сегодня в этом виде. Чести не хватает, чтобы задавать уместные, правильные, законные вопросы себе или ей. Кагыр просто целует в ответ до исступления, жадно, полновесно и с облегчением. Настало время принять это, как должное. Длинные границы карт, чертящие тысячи жизней, умеют сдаваться не хуже – так что есть эти его мелочные принципы в сравнении с судьбами мира?       Его руки блуждают уверенно. Кого из них двоих дразнить лёгким порханием пальцев? Если она явилась за другим, значит, изучающую негу они освоят когда-нибудь потом. Гладкая, жаркая кожа просится под прикосновения, впитывает любые жесты, и Кагыр оставляет отпечаток ладони на упругой ягодице под тихий, наслаждающийся вскрик. Это больше уже не томление, это – огонь.       В ней всё идеально, и Кагыр проверяет это вновь и вновь. Иначе не может быть, ведь это – Цирилла.       Он так искренен в своём желании встать перед ней на колени, что, когда это происходит, новая точка зрения оказывается столь хороша собой, словно только этого и нужно. Пальцы сжимают кожу её бёдер добела, разминают в стороны, и от этого великолепия мягкости тонкой жировой ткани над твёрдостью мышц кружится голова. Таким может быть лишь женское тело, контрастное с мужским, своим собственным, и оттого столь пьянящее. Кагыр касается губами кожи её живота, метит невидимыми – как жаль, что это так! – поцелуями, хочет спуститься ещё ниже, сделать кое-что очень важное и чувственное, любимое женщинами, но Цири внезапно не позволяет этого, стекая к нему вниз, становясь на колени тоже. Это поражает до потери дыхания. Как и изумрудные, большие волоокие глаза.       Кагыр не против очутиться на жёстком полу под ней, даже если это мимолётно и болезненно напоминает прошлое в одинокой башне, хотя настаивает он на другом предложении вместо того, что Цири оседает на его пах: Кагыр тянет её за попку к себе, к лицу, и Цири смотрится заинтригованной и властной, когда его язык всё-таки проходится по лепесткам, вовсе не останавливаясь на этом.       Разбираться во вкусах ему не доводилось. Это просто нечто женское, естественное. Гораздо слаще любоваться дрожью гибкого стана, слушать музыку тихих, певучих стонов. Кагыр долго этого ждал и больше не собирается медлить. Таинство момента сливается в банальное желание постигнуть истину на ином уровне восприятия, куда более плотском. В конце концов, почему ему необходимо судить себя за это? Она пришла к нему сама.       Так, как он даже мечтать не мог.       Наверное, он всё-таки боится открыть рот лишний раз, чтобы в порыве захлестнувших его желаний не издать кошмарный для неё звук нильфгаардской речи. Но она, похоже, совершенно за тишину. Ей тоже приятно разбавлять её похотью.       Стараниями Кагыра лоно увлажняется, тает под губами. И он не стал бы слушать возражений, освобождая себя самого от одежды внизу, чтобы толкнуть эти бёдра туда, где они и должны сейчас быть. Впрочем, у неё есть выбор. Ведь она сверху.       А потому он ищет в её взгляде чёткость решения.       Находит.       Цири насаживается упоительно медленно, приоткрывая овалом ротик, и Кагыру мерещится облачко пара в лунном свете. Нет дела до того, первый ли он. Нет дела, когда кончится эта пытка. Кагыр позволяет ей немного привыкнуть – ведь она вряд ли делала это недавно, чтобы быть готовой ко всему. Только на несколько секунд хватает сил. Он движется в ней, рукой ласкает грудь, едва ли оставаясь нежным. Цири зажимает ладонью рот, мычит, её глаза закатываются, и это словно отводит сияние звёзд.       Так не пойдёт.       Тогда Кагыру становится плевать ещё кое на что. Он отнимает её запястье, целует то место, где остался след её слюны, выслушивает моментально подавленный, хотя громкий, томный стон, закипает внутренне, и светлые мысли покидают окончательно. Цири безнадёжно хороша над ним. Он верит, что под ним станет ещё лучше.       Потому он добивается своего. Опрокидывает её на постель, жадно сминает припухшие губы, будто пьёт её саму, ускоряясь ниже. Цири вскрикивает, запрокидывает голову, делает странный рывок прочь, но выпутаться из тесных объятий не может. Кагыр не верит ей. Не слышит боли в её стенаниях, а девичьи ноги, замком запрокинутые за его поясницу, притягивающие туже, не оставляют и тени мысли о том, будто ей неприятно. Цири уже содрогается, беспомощно хватает воздух, распахивает в странном шоке глаза, и Кагыр чувствует, как она спастически смыкается вокруг него, оплавляя до одури волнительно...       Он просыпается, тяжело дыша, давится болью в паху, зажимает постыдно мокрые штаны, загнанно оглядываясь на спящих друзей.       Это Сансретур. Здесь нет Львёнка из Цинтры.       И он больше не может верить себе.