Саша не хочет кашлять фиалкой

Он красив, он скромен Но, к сожаленью, болен...

Грустно и крайне печально думать об этом, даже на мгновение задумываться, но в действительности никто и никогда не сможет заглянуть человеку в душу и понять, что происходит там, на её самой тайной и затемнённой глубине. Непонимание со стороны социума лишь усугубляет всё. Всё и всегда. Какой бы тяжести не была проблема. Окружение ведь никогда в жизни не осмелится даже попытаться увидеть в человеческой проблеме проблему вместо того, чтобы пытаться её табуировать или просто высмеять. А жаль. Очень жаль. Будь человек рядом добрее хоть на каплю, мир стал бы в разы лучше. И жить стало бы проще. Но какое дело есть всем этим, наглухо одуревшим в своём желании убивать себеподобных, людям до того, что происходит элементарно в организме ближнего или просто на сердце. Люди вокруг слепы, они сами выкалывают себе глаза, только чтобы не видеть, как иногда бывает людям вокруг них плохо, тошно и невыносимо. Они верят, что им самим хуже всех. А иногда, напротив, смотрят пристально, получая удовольствие от чужих страданий. Особенно ярко это ощущается, когда едешь в общественном транспорте. В глазах всех этих людей, мимолётно подобранных судьбою попутчиков, отражаются лишь пустоты внешнего мира. В глазах этих, черных и замыленных, ничего нет. Абсолютно ничего. Ни сожаления, ни счастья, ни грусти, ни свободы. Эти люди готовы терпеть всё, на всё вокруг закрывать глаза свои, казалось бы, для собственного успокоения души. Но какой смысл жизни мы имеем тогда, если не хотим даже заглянуть в глаза прохожего и улыбнуться ему, не говоря уже о более серьёзных пожертвованиях в пользу тех, кому повезло меньше? Все эти старики эгоистичные, ворчливые и мрачные, эти мужчины в плащах странные, схожие на маньяков, и самый жестокий на свете молодняк. Полный комплект, абсолютная концентрация ненависти и мизантропии в одной маршрутке. И можно бесконечно искать взглядом хоть кого-то, в чьих глазах промелькнёт хоть искра, хоть тусклая, мрачная и грустная, только бы не пустота. Но это, кажется, бесполезно, абсолютно, нервный поиск не приносит результатов. Есть только пустота и туман, сводящие людей с ума по цепочке. И во этой всей мрачной тусовке сложно не стать похожим на окружающих: безразличие страшно и действительно очень заразно. Порой сам не замечаешь, как мало по малу сливаешься с толпой, всё вокруг окрашивается в серые тона, становится сложно сочувствовать кому-то, даже себе самому. Становится затруднительно плакать или смеяться, не говоря уже о чём-то более серьёзном и значимом. Это неизбежно происходит. Всё вокруг буквально давит на нервную систему, заставляя её изнуряться, чтобы больше она уже ничего не чувствовала лишнего, только по делу. Но несмотря на весь ужас социума, Саша Леонтьев среди всех этих бабушек, дядек и подростков в адидасе очень выделялся. В первую очередь внешне. Длинные чёрные, словно смоль, волосы, что от природы немного завивались и очки с толстым стеклом, без которых он мало что мог бы увидеть. Они идеально подчёркивали форму его лица. А ещё аккуратная одежда, чаще всего это были именно тёмный свитер, чёрные широкие брюки, накремленные с трепетом туфли и кофейного цвета пальто. Парень из сказки. С живыми, хрустально чистыми глазами, которыми он так наивно смотрел на мир и всё что-то искал. Может быть спасение. Чёрт его знает. Его внутренний мир тоже можно было бы долго описывать. Нельзя не упомянуть его искреннюю веру в справедливость и доброту, коей в реальном мире почти не осталось, его скромные мечты, что не были заточены лишь под красивую и богатую жизнь, его совершенно чистые помыслы и боль, которую он так уверенно и усердно прятал на глубине своего сердца. Он был всю свою сознательную жизнь именно таким. Он желал всего самого наилучшего даже тем людям, кто ненавидел его, издевался над ним. В ответ на любое негативное воздействие Леонтьев только шире улыбался злому миру и всегда шёл дальше, с раскрытой душой, наивно полагая, что он в этом смысле бессмертен, сколько бы люди не топтали его морально и не плевали ему прямо в душу, истерзанную глубокими шрамами за долгие годы. А сейчас, когда он едет в маршрутке, он почти пуст, смотрит он на всё под каким-то особым, своим углом. В руках его немного венистых, совсем ещё юных, между пальцев покоится клочок тонкой желтоватой бумаги, которую он ненароком сжал, погружаясь в свои мысли, очень глубоко. Справка от врача. Справка, с которой его врядли возьмут на работу или пустят в колледж. Справка, которая была написана очень агрессивным почерком, видимо, в отчаянии, но диагноз можно спокойно разобрать.

Ханахаки бьё.

Два слова, которые заставляют Сашу уже заранее трескаться по швам. Он понял, что когда-то это и вправду случится с ним в реальности, когда цветок-паразит яростно разорвёт в клочки его грудную клетку и сломает рёбра. Ничего подобного ещё не происходит, однако он ясно ощущает какую-то тягучую и неуловимо тонкую боль во всём теле, что молниями проскальзывает по всем членам, словно предвестница. Саша смотрит на эту бумажку с неясными эмоциями, ещё не до конца осознавая, куда его привела его наивность, а в частности именно наивная влюблённость. Он и рад заплакать в эту минуту, да вот только успел заранее выплакать всё у своего психолога-психиатра, к которому утром в слезах прибежал с этой бумажкой. Леонтьев уже выговорил всё, что мог. Всё, что позволяла ему выговорить совесть. И успел даже начать немного покашливать, что делал периодически на протяжении последних двух месяцев. Именно этот глупый кашель его и привёл к врачу, по факту. А страшный диагноз уже к дверям давно знакомого психиатра. По расчётам хладнокровных врачей жить ему осталось не так уж долго. Максимум полгода, при самых благоприятных обстоятельствах. Его предупредили и просили, чтоб обращался в больницу почаще, если вдруг ситуация станет меняться в худшую или лучшую сторону. Но, раз уж процесс уже пошёл бесповоротно, то Саша, по факту, предоставлен сам себе. Не будет он никуда ходить. Леонтьев много читал за свою жизнь. И с детства очень хотел стать врачом или ветеринаром. Именно поэтому он довольно неплохо разбирался, что же такое есть эта мистическая болезнь, много про неё читал холодными зимними вечерами после школы. Тема этого заболевания всегда казалась юноше интересной. А сейчас он мог бы в сам давать интервью для такой книги, чтобы её прочитал с интересом какой-нибудь другой школьник, интересующийся биологией. Саша мог бы спокойно вести видео-дневник о своих ощущениях. Хотя и не чувствовал он почти ничего, ровным счетом. Наверное, это пока что. Временная лёгкость, которая позже сменится на адские боли. Но сейчас ни в лёгких, ни в сердце он не чувствует той сильной боли, что должна уже появиться на этой стадии болезни. Отсутствие острых ощущений говорит только о том, что всё это ещё впереди. Саша не помнит, как и когда он успел настолько сильно влюбиться, чтобы заразиться этой напастью. Он и не хочет помнить. Хорошо, что он уже осознал, что шансов у него с человеком любимым почти нет. А тут только два выхода: рубить сгоряча, бежать с признаниями, падать на колени и, получив отказ, откромсать кусок своей и без того обречённой короткой жизни, или же начать выполнять предсметрный список дел. Перестать тратить время впустую, заняться наконец рисованием, съездить туда, где ни разу в жизни не был, навестить родителей, пока он ещё в нормальном для этого состоянии и виде... Много подобных мыслей роится в его, на удивление, до ужаса спокойной головушке. Истерика ушла. Он остался один на один с собой. Саша теперь находится в поиске какого-то понимания в лицах окружающих. Но никто из этих злобных людей, чьи глаза, наверное, светятся в темноте красным, не знает, что внутри этого тихого и скромного паренька прямо сейчас начинает расти куст фиалок. Он и сам не знает, что именно фиалок. Цветы есть цветы. Он ведь ещё ни одного лепестка не откашлял. Ну, или же просто ещё не заметил... Чёрт его знает. Леонтьев постепенно представляет в голове свою маленькую скромную мечту. Прекрасную сказку, в которой его, как маленькую принцесску, спасёт его принц. Очень хочется, чтобы в мечтах он был только его. И чтоб сложилось у них всё, как у персонажей каких-нибудь сериалов, до жути сопливых, но счастливых. Хотелось бы он жить без всего вот этого вот. Хотелось бы быть любимым. Но Саша не может. И в этом он уверен на тысячу процентов. Сложно воспринимать жизнь снова так, как раньше, когда знаешь всё своё краткое будущее в малейших подробностях. И уже не так холодно ему, не страшно смотреть в глаза прохожих, не страшно улыбаться солнцу, которое нагло светит прямо в глаза. Саша жалеет лишь о том, что раньше жизнь для него была более скучной и только сейчас стала такой прекрасной. Хочется жить и дышать полной грудью. Хочется бежать куда-то сломя голову, чтобы аж закашляться к концу пути. Больше не хочется замыкаться в себе даже после стольких неудач, что приподнесла жизнь. Хочется жить. Хочется... но не можется. Горло неприятно защипало от воспоминаний истерики, которая у него была буквально час назад. Психиатр его успокаивал, как только мог, старался выслушать и помочь, назначил лечение, но он и сам знал, что всё это без толку. Взаимная любовь (да и в целом любая любовь) бывает в этом жестоком мире настолько редко, что огромный процент больных ханахаки умирают почти что сразу же, сгоряча признаваясь своим возлюбленным и получая отказ. Сердце разбивается, и из мёртвого тела уже впоследствии вырастает цветок, поглощая всю плоть, как пищу. А операции по удалению этого цветка ещё не до конца научились делать. А ведь это единственный способ выжить для тех, кому не посчастливилось быть любимыми. Саше Леонтьеву не посчастливилось совсем. Он в общем и целом всегда чувствовал, что живёт не в том мире, находится не там, где должен. Он чувствовал ещё раньше, что злые люди, что снуют вокруг, однажды его добьют. Но он и подумать не мог, что так скоро... Александр Анатольевич. Прекрасный мужчина, добрый и трепетный, чуткий и профессиональный психолог и психиатр, к которому на приём Сашка попал ещё в подростковом возрасте с нервными срывами и тревожностью. Саша сейчас понимает, что хотел бы умереть ещё там, ещё тогда, чтоб не мучиться... но от самого себя не уйти. Всё было очевидно. Очевидно как мир. Что он влюбился в своего психиатра по уши, и теперь эта глупая влюблённость, вытекающая из детской жалкой привязанности, угрожает его жизни. Какой же всё-таки абсурд... Хочется сделать хоть что-то, чтобы прожить подольше. Но всё, что он может — это принимать таблетки, которые ему назналили врачи, ходить к Александру Анатольевичу на приёмы почаще и пытаться выполнить всё, что он не успел за свои двадцать два года жизни. А не успел он многое. Стоит поторопиться. Но головушка его сейчас занята именно психиатром. Саша почти всегла чувствовал себя полнейшим извращенцем даже когда думал о несуществующем и несбыточном поцелуе, который, по сути, не значит почти ничего такого. До ужаса сильно хочется закрыть глаза и часами представлять перед собою Александра и голос его, приятно-шершавый и монотонный. Саша агрессивно пытается зажмуриться и не представлять того человека, кто и без этого доставляет его здоровью проблемы своим существованием. У Саши запершило в горле. Саша попытался сдержать кашель. И попытка оказалась неудачной. Где-то внутри, по стенкам лёгких, пробежал холодок, а в голове Саша представляет и видит холод этих глубоких тёмных глаз, в которые он рад смотреть хоть каждый день. Саша вдруг резко раскрывает глаза, когда чувствует, что он будто бы начинает проваливаться в другой мир, начинает мелко дрожать и дёргается так, что это больше похоже на приступ. Но не приступ эпилепсии. Приступ привязанности и любви к человеку, о котором он почти ничего не знает и не может знать. Но точно знает, что ничего у него в этой жизни не удастся. Ну, не удастся в этой... Значит, повезёт в другой? Саша смотрит в окно и не обращает ни малейшего внимания на то, как всё резко в глазах его посерело, а затем стало таким белым, будто выгорело на солнце. Сердце больно защимило. Впервые за все два месяца. Он закашлял громче, и даже пришлось закрыть рот рукой, чтобы свести до минимума колличество сторонних косых взглядов. Он кашляет минуты две без перерыва. Что-то его начало терзать и елозить изнутри, будто тряпку. Саша ощущет на языке горьковатый травянистый привкус, после чего убирает ладонь и видит на ней тонкий, полупрозрачный и нежный лепесток фиалки. Маленький, но такой значущий. Он будто кричит Леонтьеву о том, что назад пути уже нет. Всё началось. И скоро кончится. Совсем скоро. Он не успеет и оглянуться, как начнёт откашливать цветки и соцветия, начнут отдавать режущей болью лёгкие, ветки куста оплетут собой его сердце, пойдут по венам и через каждое тонкое место на коже проступит цветок. И в итоге Саша скончается в муках в палате больницы или у себя дома. Именно так говорит ему этот маленький лепесток. И Леонтьев, наверное, никогда не признается своему чертовски душевно и внешне привлекательному психиатру, как сильно он его любил. Саша не посмеет. Он горд и упрям, и умрёт он в муках. Потому что так хочет. И помешать ему не сможет ничего. Леонтьев бегает глазами по всей маршрутке, отчаянно пытаясь увидеть в глазах людей вокруг хоть что-то, что видел он в глазах Александра Анатольевича. Сочувствие. Искреннее. Не жалость, от которой воротит, а именно робкие сочувствие и сожаление, которых ему так не хватает в этот момент. Захотелось уткнуться в чьё-то плечо, зажмуриться и заплакать, захотелось душу Сатане продать, захотелось своими же руками вскрыть собственную грудную клетку и самостоятельно вырвать этот маленький расток, который является паразитом посильнее Леонтьева. Но Саша не шевелится. Может не хочет. А может быть и не может. Он почувствовал вдруг, как это нечто пытается его убить. Саша медленно и мучительно умирает. Да он уже умер фактически. И дальше он будет лишь тянуть время, пока его тело не откажет... Хотелось бы винить во всём психиатра, но Саша не может, ведь настолько прекрасных людей он не встречал никогда. Никто не хотел его слушать, не хотел его слышать, выслушивать и понимать. Не мудрено, что Сашка влюбился как школьница... Маленькая такая, которая тает от одной только мысли об объекте своего обожания. Леонтьеву было противно от своего жалкого и слабого положения. А от бессилия было особенно противно. Хочется зажмуриться и снова погрузиться в ту вселенную, где Саша принцесска и с ним все хорошо, где поёт со зверушками в лесу, танцует, и цветы находятся не в нём, а вокруг него и не несут никакой опасности. Было бы слишком здорово, будь это правдой. Сашин организм требует кашля. Но сам Саша до жути не хочет снова извергнуть из своих внутренностей лепесток, пусть и маленький. Он не хочет умирать. Он всегда был наивным и скромно-простым. Он же просто хотел быть любимым.

***

– Саша, — доносится из динамика телефона тихий, шершавый, и такой взлволнованный голос, который так ждёт скорого ответа, в то время как парень, к которому обращались, пытается сдержать тихий всхлип, собрать себя в руки и как-нибудь ответить. – Да, Александр Анатольевич? Извините, что не ответил раньше, — Саша чувствует себя до ужаса виноватым, ведь пришёл в себя лишь к вечеру, а до этого много кашлял, плакал и игнорировал многочисленные звонки, которые доходили до него только с одного номера. Номера его любимого психиатра. — Саш, всё нормально? Я очень сильно переживал. Как твоё состояние, как самочувствие? — В этом шероховатом и чуть грубоватом голосе чувствуется искреннее волнение. Но Саша не хочет верить в то, что за него кто-то беспокоится. Легче ему было днём лежать на кровати с мыслью, что он не нужен никому. А теперь он чувствует себя виноватым. За него ведь всё-таки нервничают... – Да, я в порядке. Я кашляю, но в целом, самочувствие на довольно неплохой отметке. Спасибо вам за все сеансы, которые вы мне посвятили. И за сегодняшний особенное, большое спасибо, — Саша неловко пытается перевести разговор в иное русло, только бы не слушать, как за него волнуются, и не врать, что он в порядке. От лжи становится ещё противнее. Его голос звучит неуверенно. Неуверенно настолько, что человек с идеальным знанием человеческой психологии сразу же его раскусывает. – Не благодари. Всё в порядке вещей, я рад помогать такому человеку, как ты, — Александр тоже волнуется, но хорошо держит себя в рамках своего образа. Настолько хорошо, что будь Леонтьев тоже психологом, он бы не понял и не почувствовал ни капли волнения в этом уверенном голосе. А без этого образования у него ещё меньше шансов это понять. — Мне, честно, больше всего жаль в этой ситуации, что я умру и не смогу больше к вам ходить, — Сашка улыбается, трясётся в истерике, как осиновый лист, спускается по стене вниз и поджимает под себя ноги. Он пытается не плакать, но ему и морально, и даже физически больно говорить со столь хорошим человеком, который стал для него олицетворением всей мирской теплоты и доброты, стал для него покровителем на протяжении огромного периода его жизни. – Ну, ты ведь не сегодня умрёшь. Сашка, время же есть ещё. И ты сам знаешь, что тебе надо это время оценить верно и потратить с пользой для самого себя. А там... там уже приложится, – Щиголев робко улыбается с искренней надеждой на то, что тот мальчишка, который уже совсем не мальчишка, а взрослый парень, которого он почти шесть лет холит и лелеет, не помрёт просто так. Ему хочется только в это верить. – Очень сложно... я весь день об этом думаю, но я не знаю, я не понимаю, чего хочу получить от этих шести месяцев... – Сашка сам не замечает, как начинает постепенно высказывать то, что у него на душе. Ему сложно, его можно понять. Откуда у него возьмутся силы фильтровать свои слова, если весь день он занимался только тем, что выплескивал все свои эмоции? – Завтра ты у меня не записан, да?.. — Щиголев растягивает слова, рукой машинально тянется к заметкам на булавках, прикреплённых к календарю. Тёзка у него по "плану" через три дня. Это слишком много, — В любом случае, ты знаешь, где я весь день. Придёшь, посидишь, а я постараюсь помочь, как смогу. — Нет-нет, Александр Анатольевич. Я как раз отказаться хотел от наших встреч. В любом случае, я умру, это неизбежно, как мы с вами поняли. Мне жаль, что больше не смогу к вам приходить, — Саша пытается оправдать своё нежелание видеть причину своей скорой смерти. Но получается это у него с трудом. Он с трудом подыскивает причину. Ибо и самому хотелось бы ходить к Александру хоть каждый день. Хоть каждый день его глаза наблюдать, его голос слышать, его повадки выслеживать и просто любоваться. Но здравый рассудок говорит лишь о том, что это неразумно, и таким образом он лишь сократит свой век. – Я не хочу, чтобы ты сдавался. Мне правда хочется тебе помочь в твоём отчаянии. Да, ханахаки — это не простуда, это не лечится так просто, но может я всё-таки смогу помочь хоть немного, — Александр Анатольевич приближает телефон к лицу, говорит тише и нежнее, но всё слышно отчётливо. Он, будто заботливая мама, пытается во чтобы то не стало сохранить своему ребёнку жизнь. У Саши где-то внутри от этого томного и тихого полушёпота бабочки взмывают в высь, в полёт. Он пытается сохранить спокойствие, но получается с трудом, слёзы выступают на глазах, а ком подползает медленно к голу. Леонтьев не знает, что отвечать, что говорить, он не понимает, как поступать, особенно когда он так запутался в своих решениях. Между ними повисает нагнетающая тишина, её не хочется разрушать, да и нечего вообще говорить. – Сашка. Я же вообще зачем позвонил... – Александр Анатольевич отчётливо слышит сбитое дыхание и тихие всхлипы: Саша плачет. Именно поэтому старший не хочет оставлять ему тишину, понимая, что тот не может вымолвить ни слова. Александр хочет его заговорить, чтобы ему стало легче хоть на каплю, — Я знаю тебя очень давно, ещё совсем ребёнком, и все эти годы я очень старался, искренне надеясь на то, что мой вклад окупится в последствии твоей счастливой жизнью. Поэтому я тебя очень прошу не замыкаться в себе и не сдаваться просто так. Ещё есть время, есть шансы, ты должен жить. Я очень хочу, чтобы ты жил, — от этих слов Саше становится немного легче, но он не верит, что сможет сделать хоть что-то. Он очень хочет жить, но после долгой истерики парень уже смирился с мыслью, что жизнь его короткая уже подходит к концу. — Я постараюсь, я обещаю. Не хочу, чтобы вы за меня волновались, — Саша прикрывает глаза и вытирает солёные слёзы, которые маленькеми каплями скатываются ниже к подбородку, оставляя после себя немного покрасневшие дорожки. Александр Анатольевич слышит какое-то копошение и потирает пальцами переносицу, уставшую за весь день от ношения очков. – А я не хочу оставлять тебя с этим. Иначе буду нервничать ещё больше. Я за эти годы к тебе слишком сильно привязался и, пожалуй, сейчас я волнуюсь за твою жизнь больше, чем ты сам, – мужчина улыбается так, словно Саша может увидеть эту улыбку, старается так, чтобы тот хоть немного успокоился. Саше снова не верится, что его психиатр говорит такие слова, но от них становится подозрительно легче. Саша встаёт, опираясь на стену, и шагает к своей постели, на которой ждёт тёплый плед. Он уже размышлял над тем, чтобы, раз уж разговаривает со своим прекрасным психологом, признаться ему в своих чувствах. Тупость невъебенная. Но к чему вообще растягивать эти мучения, если можно оборвать их прямо сейчас одной фразой? Александр Анатольевич на том конце провода предчувствует что-то, и сам не понимает, что именно. – Знаете, Александр Анатольевич... я очень сильно влюбился. Может быть мне наконец признаться и закончить это всё? — Саша падает на кровать, измученно прикрывая веки и прижимая телефон двумя руками к уху, будто это и не телефон вовсе, а сам Александр, — Я очень устал. Я не хочу продолжать страдать, эти шесть месяцев будут адом... очень хочется это прекратить. – В тебе говорит усталость. Это был сложный день, тебе было плохо, шок от диагноза, ты не можешь смириться, именно поэтому так думаешь. Но не делай поспешных решений. Хоть это и твой выбор, я не уверен в том, что ты не пожалеешь, когда... – Саша жмурится и перебивает его на половине фразы. Потому что знает, что его сейчас будут отговаривать. – Я вас люблю, — Саша шумно выдыхает эти слова в микрофон телефона, жмурится и утыкается в подушку, чувствуя, как его сердце в этот момент сжимается и сокращается в два раза, пропуская удар. Ему страшно, но он не хочет отступать. Александр Анатольевич молчит пару секунд, и Саша жалеет, что не может увидеть его эмоций, его выражения лица, не может увидеть его глубоких глаз, не может просто схватить психиатра за ворот рубахи и прокричать ему эти слова прямо в лицо. Саше так хочется, чтобы ему дали положительный ответ. Но мозг говорит, что всё это бред, всё это детская сказка, которая сбылась бы только в его голове. Он не принцесса, а Александр Анатольевич далеко не принц, который имел бы силу спасти его волшебным поцелуем. Это его сказочный финал, который сбудется, максимум, на том свете... – Повтори..? — Александр пару раз тихо кашляет, голос его грубеет и теряется, он не может рассуждать трезво, но старается хоть как-то переварить эту информацию. И тут же его мир переворачивается с ног на голову. — Я... тебя люблю, — Саша говорит ещё тише, заворачивается в плед поглубже, как котёнок, или какое другое маленькое животное, улыбается измученно и понимает, что кашель начинает резать его горло, будто ножом. Он пытается не плакать и не кашлять, не давить на жалость своего врача, просто хочет услышать этот отказ. – Сашенька, солнце моё, давай я приеду к тебе? – эта фраза ещё больше загоняет Леонтьева в тупик, он не может свободно дышать, ему кажется, что внутри него не фиалки, а грёбаные розы, которые режут его горло и лёгкие острыми шипами, — Давай я приеду и мы поговорим? — Ответьте сейчас. Мне важно знать. Мне важно это услышать, – Саша окидывает взглядом свою комнату, пытаясь зацепить свой взор за что-то, просто чтобы не расплакаться. Он чувствует себя маленьким, слабым и загнанным в угол зверьком, который боится хищника. Вернее, немного не так... Он не боится, он нервничает, но Александр для него как волк, гордый собой, прекрасный и величественный, но, сука, такой опасный. Одним своим действием или лишь парой слов может оборвать его жизнь. — Мне сложно сказать что-то однозначное. Лучше будет, если я приеду и скажу тебе лично обо всём. Я очень надеюсь, что ты не натворишь глупостей и меня дождёшься, – Александр сжимает нервно телефон и слышит, как Саша шумно и измученно выдыхает. Чувствуется, что у него нет сил на то, чтобы ждать. – Сашка-Сашка... Что же мне с тобой делать? — Не знаю... Я вас люблю. Я вас очень сильно люблю. Я не знаю, есть ли смысл жить дальше без вас, есть ли смысл пытаться вылечиться и продолжать жить одному в этой холодной квартире. Я не хочу. У меня нет сил жить как-то иначе, чем в моих сказках, снах и фантазиях... Я вас прошу, как человека, умоляю, скажите мне уже то, что вы думаете. Только правду. Эотите... Можете приехать. Только скажите правду, — Саша закрывает рот рукой, каждое слово говорит он хрипло, с трудом огромным, ибо горло першит и кашель норовит вырваться наружу. – Я тебя люблю. Я тебя тоже очень люблю, Сашка. Я тебя только прошу, дождись меня, – Александр Анатольевич ставит телефон на громкую связь, встаёт из-за стола и начинает быстро собирать то, что ему нужно, – Я уже говорил, что привязан к тебе. Но я старался придерживаться формы отношений "врач-пациент". Но раз уж всё так... давай поговорим и попробуем, может быть что-то получится? – Хотите сказать, что вам плевать на возраст? Мне совсем немного за двадцать, а вам под сорок, — Сашка заворачивается в плед и в шокированном состоянии тихо бормочет первое попавшееся в голову, только чтобы не молчать. Он даже не успел осознать, что у него вдруг появился шанс на спасение. И, наверное, через время, когда он этот факт всё-таки поймёт, то просто заплачет от счастья. – Честно скажу, абсолютно плевать, — врач улыбается, понимая, что всё сейчас разворачивается, как нельзя лучше, скидывает всё важное стопками в сумку и выходит из своего кабинета, запирая его на ключ, всё ещё не отвлекаясь от звонка, — Сашка, ты только не переживай, договорились? Спасём мы тебя от твоей болячки, излечим. Как только смогу, буду стараться, чтобы плохого ничего с тобой не случилось, обещаю. Леонтьев молчит, улыбается измученно в пустоту, стирает солёные дорожки с глаз и щёк, прижимает телефон к уху и сворачивается в клубок. Он слишком много плакал, слишком много эмоций испытал за сегодня, и искренне сейчас не может понять, что он чувствует, и насколько сильно счастлив именно в этот момент. Саша шумно дышит в трубку ненарочно, а может быть и специально, чтобы Александр Анатольевич знал, что он сейчас жив и в порядке, хоть и не может выдавить из себя ни слова от того, что всё его тело охватило неземным окрылением до такой степени, что говорить хоть что-то было бы просто глупо.

***

Вот он. Вот принц, из сказки сбежавший, сидит в полуметре, но сидит он иначе, не так совершенно, как обычно это бывало в кабинете психиатра. Там он обычно серьёзен и официален. А здесь, в квартире у Леонтьева, словно стал другим человеком. Улыбается, что-то рассказывает отвлекающе, иногда смеётся и активно жестикулирует. Видно, что он увлечён. Он увлечён как никогда только одной мыслью... Мыслью, что он может спасти Сашку. Больше ничего в его голове нет. Разве что пара мелочных мыслей где-то там внутри кружится. Да и сам Саша вполне счастлив в этот момент, хоть и чувствует себя совершенно иначе, чем раньше. Ему очень неловко, он будто совсем не знаком с человеком, сидящим напротив, но уже в него влюблён, в его карие глаза, в его жесты, его голос, его шутки и смех, они все образуют в сочетании этот идеал, который до безумия Леонтьеву нравится. Он хочет улыбаться ему в ответ и просто не прекращать зрительный контакт. И никак парень не может понять, как он вообще осмелился тогда в маршрутке подумать даже о том, чтобы отдалиться от этого чудесного человека... Александр смотрит в его глаза с улыбкой, рассказывая, что готов подключить все свои связи чтоб спасти Сашке жизнь, и искренне, насколько это вообще возможно, верит в то, что всё получится. И его уверенность передаётся через его взгляд к до сель унылому Саше. Сашка смотрит на него влюблёнными глазами, а после медленно придвигается поближе и дрожащими руками со страхом неким обнимает своего психиатра, через объятия пытаясь передать всю свою благодарность. Александр обнимает его в ответ, на несколько секунд переставая монотонно тараторить, опирается подбородком в Сашкино плечо, пытается нечто успокаивающее сделать из жестов своих, проводит ладонями по плечам, спине и уже после по талии, где и оставляет свои руки на пару минут. Молчит. Молчит и чувствует себя неловко от того, что за всю жизнь ни разу не ощущал Сашкиных объятий. За все шесть лет. – Я очень давно вот так вот хотел вас обнять, и всё никак не решался, — Сашка бормочет эти слова мужчине в плечо и закрывает глаза, чувствуя, как сердце его ноет, но ноет оно не от боли, не страдает больше. От любви неизмеримой ноет, пропускает удары, пытается в пятки упасть. Приятно ноет. И цветок этот внутренний не ощущается больше так больно, Саша забывает о нём. Алксанадр молчит и улыбается ещё шире, тянет Сашку на себя и падает на спину, на кровать, на которой они до этого просто сидели. Сашка на него падает, как пушиночка, ибо худой до жути. И волосы его цвета тёмного, как смолянистый уголь, падают так эстетично. Сашка входит в состояние неловкости, дышит чаще, но не пытается отступить. Только крепче обнимает, и как котёнок утыкается милой мордашкой в плечо. – Ущипнёте меня? А то мне кажется что сплю. Или вообще умер, — Леонтьев неловко смеётся, чувствуя этот довольно интересный и тонкий аромат, исходящий от врача. Раньше он его не чувствовал, поскольку близко так никогда к нему не был. Пахнет крепким кофе и какой-то терпкой ягодой с шоколадом. Так пахли обычно тортики в кофейне рядом с больницей. Саша почувствал себя так, будто знает какую-то тайну. Будто то, что врач обожает тортики из кофейни – это тайна, которое не каждому дано знать. – Если это сон, я не хочу просыпаться никогда больше, – говорит Александр Анатольевич, жмурясь и сжимая Сашку крепче, будто тот вот-вот исчезнет в пучине сна. Но они не спят. Саша на пару мгновений вспоминает о кашле и цветах, которые его донимали пару часов назад, улыбается и пытается сдержать слёзы и перебороть их улыбкой. Смеётся и хихикает куда-то в плечо лежащему партнёру и пытается пошутить. – Блин, теперь мне хочется, чтоб вы мне сказали какую-то грубость, я закашлялся и подарил вам цветы, — Леонтьева разносит смехом, неловким и странным, хотя на самом-то деле он не хочет кашлять этими цветами. Ему всё вполне нравится. — Какой же ты дурачок, Сашка. Не нужны мне цветы, которые по цене стоят твоего здоровья. Я тебя люблю. Нет, я тебя обожаю, – Щиголев улыбается, а Саша приподнимается немного, чтобы увидеть эту улыбку, и дарит ответную, буквально захлёбываясь в счастье. Он искренне верит в то, что этот момент будет длиться вечно, искренне этого жаждет и хочет. Дальше Леонтьев лишь устало падает обратно в то же положение, в котором был ранее, обнимает своего принца из сказки и от жуткой вымотанности прикрывает глаза, а после и вовсе засыпает. Александр Анатольевич даже не думает о том, что Саша собой помнёт его одежду, не волнуется, что отдавит ему руку, не думает о том, что сейчас неважно. Хочет только, чтобы это чудо спало спокойно, чтобы оно не чувствовало себя одиноко, чтобы ему не было плохо. Мужчина искренне почувствовал себя счастливым, хотя до этого жил обычную и спокойную жизнь, без ярких красок. Но этот день ему запомнится. Этот день он будет вспоминать через много лет, он уверен, вместе с Сашкой. Они будут сидеть на диване и со смехом обмениваться воспоминаниями. А сейчас время эти воспоминания делать. И делать всё, чтобы было потом с кем их вспоминать.