За пределами галактик

В комнате Хёнджина большой балкон и стеклянный потолок, и он может часами вглядываться в бездонное чёрное небо сквозь толстые линзы телескопа. Космос – как безумная мечта. Как страсть, как болезнь, как нездоровое влечение. Хёнджину было пять, когда мама впервые взяла его с собой на работу. Он до сих пор отчётливо помнит тот день, совершенно случайно ставший самым важным в его жизни. Апрельское солнце тогда ласково распустило первые робкие лучи, ветер дул в спину, от чего жёсткие тёмные волосы мальчика лезли ему в лицо и смешно щекотали нос. Дорога, выложенная бетонными плитами и обнесённая высоким сплошным забором, за который никак не получалось заглянуть, казалось, измерялась световыми годами. И подвижный, полный жизни Хёнджин, беспрестано спрашивал, как далеко им ещё идти. Он не знал точно, куда они держали путь, но это ощущение беспричинного счастья от прогулки весенним днём, когда тёплая мамина рука нежно, но настойчиво сжимала его вечно вырывавшуюся ладошку, Хёнджин помнит до сих пор, и от этого как-то горько щемит сердце даже спустя столько лет. Мама всю жизнь работала диспетчером в Центре Управления Космическими Полётами. Именно там, в тот самый апрельский день, Хёнджин впервые увидел корабль: огромный, необъятный, он был больше, чем дом, отливал холодным металлическим блеском и казался таким крепким, надёжным и таким свободным. Мечта родилась в считанные секунды. С пяти лет Хёнджин точно знал, кем хочет стать после школы. У него не всегда получалось правильно завязать шнурки на ботинках, но он мог рассказать о космосе всё. Он знал атлас звёздного неба лучше, чем географическую карту Земли. Хёнджин запросто перечислял все виды летательных аппаратов, их достоинства и недостатки. В тринадцать лет он самостоятельно рассчитал маршруты от Земли до Юпитера и научился с закрытыми глазами рисовать схему самого короткого пути до Плутона. Космос – как единственный смысл жизни. Хёнджину иногда кажется, что он родился если и в нужное время – время открытий новых галактик – то не в нужном месте точно. Ему бы куда-нибудь к Большой Медведице поближе: не на Полярную звезду – так на Алькор, например. Или на Минар, что в паре с последним образует одну звезду. На них, говорят, живут странные существа – странные хотя бы потому, что способны жить на раскалённых светилах. Быть может, Хёнджину хотелось так думать, но небо словно давало ему сигналы. Когда в их доме, где Центр выдавал сотрудникам служебные квартиры, на этаже семьи Хван поселился сосед, мальчишка подумал, что из всех знаков свыше этот был самым понятным и однозначным. Их новым соседов стал капитан космических войск Кристофер Бан. В таких случаях ещё обычно добавляют «тот самый». Тот самый, что каждый день мелькал в новостях всех телеканалов. Тот самый, что получил звание героя в двадцать три. Тот самый, что выиграл последнюю битву при Касторе. Тот самый, которого приводили в пример детям в школе. Тот самый, что летал в космос каждую неделю. Это был тот самый Кристофер Бан, который теперь жил на одной лестничной клетке с Хван Хёнджином. Он не знал о соседе слишком много – о капитане Бане вообще мало кто знал больше положенного. А Хёнджину бы очень хотелось. Ведь кто, как не Кристофер Бан мог рассказать, правда ли, что чёрные дыры ведут в другие галактики? Правда ли, что на Венере оранжевое небо? Была ли битва при Касторе такой, какой её описывают в книжках? Правда ли, что из всего Дивизиона вернулся только Крис Бан? И правда ли, что спину капитана рассекает шрам в форме созвездия Волка? Хёнджин очень хотел бы знать. Помнится, его мать раньше звала капитана на ужин по пятницам – ей всегда было по-матерински жаль одинокого солдата – и в те редкие дни, когда сосед принимал приглашения, Хёнджин наблюдал за ним только из-за угла своей комнаты: выйти из укрытия и присоединиться ко всем за столом ему не хватало отваги. Крис тогда вызывал в нём восхищение и страх одновременно. Сложное чувство для подростка: кумир был так близко – только дотянись рукой – и так далеко – настолько, что не достать и не долететь даже на самом скоростном космическом корабле. Военная выправка – неизменная стать, широкие расправленные плечи и быстрые шаги, нечитаемое выражение лица и собственный страх разочарования стали той стеной, которую Хёнджин никак мог преодолеть. Если бы он решился, то мог узнать все ответы на свои вопросы. Хёнджин не выбирал слепое обожание со стороны – оно выбрало его само, не спросив. И даже теперь, столько лет спустя, он неизменно вежливо кланяется на все девяносто градусов, когда встречает капитана по утрам возле лифта, благодарит за придержанные двери, когда у самого руки заняты пакетами, и каждый раз тихо восхищается благородством Кристофера Бана, которое проявляется в каждом его движении. Хёнджин уже большой мальчик – через месяц ему исполнится восемнадцать, а через три он закончит школу – и он достаточно живо мыслит, чтобы осознавать свои чувства. Он понимает, что наблюдать выходящих по утрам из квартиры Криса женщин, ему неприятно совершенно не потому, что они некрасивы – совсем наоборот, каждая из них прекрасна, как нимфа. Хёнджин всегда сталкивается с ними, когда идёт в школу, и у него даже появляется собственная примета: если девушка выбегает от Криса в слезах и истерике, то день непременно будет хорошим. Хёнджин уже достаточно взрослый, чтобы понять, почему выходящий по утрам из квартиры Криса один и тот же юноша не нравится ему ещё больше всех тех женщин вместе взятых. Тот кажется немногим старше самого Хёнджина, говорит с акцентом, внешностью обладает скорее эльфийской, чем человеческой, и не признать его красоты у Хёнджина никак не получается. И это, пожалуй, самое тяжёлое. Но этот мальчишка держится едва ли больше двух месяцев – два месяца и одиннадцать дней, если быть точнее – и у Хёнджина становится спокойно на душе.

***

Хёнджин выходит на балкон возле пожарной лестницы на своём этаже и, хватаясь руками за перила, наполовину свешивается наружу, вниз с девятого этажа. Если оторвать ноги от пола, думается ему, то может показаться, будто летишь. Этакий самолётик, в который взрослые играют с маленькими детьми, поднимая их вверх на собственных ногах и придерживая только за руки. Хёнджин вдыхает свежий вечерний воздух. По небу разливается закат, а огненный кругляш солнца уже почти скрылся где-то за множеством высотных зданий, виднеющихся вдали. Юноше кажется, что сейчас можно взять в руки кисть и, ткнув ею в розовое полотно, пустить по нему круги, какие оставляют на воде камни. Небо тогда покроется рябью, идеальная плоскость задребезжит и исказится, и на какое-то мгновение покажется, что небо вот-вот упадёт – настолько сильные волны пойдут по его поверхности. Но это окажется иллюзией: небесный купол останется на месте, лишь в точке соприкосновения нежной кисточки и заката образуется маленькое чёрное пятно, неприметное на первый взгляд. Оно будет увеличиваться, становиться всё шире, всё заметнее, превращаясь в дыру, а розовое полотнище, словно разъедаемая кислотой краска, будет растворяться, разбегаться к краям - если у неба вообще можно найти начало и конец. Постепенно темнота окутает всё небо целиком, поглотит и выгонит тонкую нежность цветов уходящего солнца, но явит миллиарды крошечных звёзд в своей глубине. Тогда можно будет увидеть те незамысловатые рисунки, что светящиеся точки образуют на чёрном холсте. Чётким и хорошо различимым станет созвездие Змееносца, а от него легко обнаружить соседствующие друг с другом Скорпиона и Весы. И если ночь выдастся ясной, то можно будет разглядеть одиноко стоящее созвездие Гончих Псов, когда в низком небе июня Волопас рассечёт мрак своими семью самыми яркими звёздами. – Красиво сегодня, да? – раздаётся за спиной, и Хёнджин вздрагивает от неожиданности. Крис встаёт рядом, так же опираясь локтями о поручень балкона. В его руках зажата помятая пачка сигарет, и он ловким, привычным движением вытягивает из неё одну и зажимает между губ. Хёнджин впервые видит его так близко к себе, не в форме и с по-домашнему растрёпанными кудрявыми волосами. Ему странно видеть того, кто предстаёт перед ним: не капитан Бан, а просто сосед Крис, который вышел покурить после ужина. Такой обычный сосед по лестничной клетке: в тёмной кофте тонкой вязки и тапочках на босу ногу. У Хёнджина разрыв шаблона. Когнитивный диссонанс, если хотите. – Здесь постоянно так красиво, просто мы не всегда замечаем, – угрюмо отзывается он и снова устремляет задумчивый взгляд в алый закат. – Вам разве можно курить? Капитан усмехается, пока шарит по карманам брюк в поисках зажигалки: – Мне не обязательно просить у кого-то разрешения. В нём чувствуется усталость – и ни одного намёка на формальность. Крис расслаблен, его жесты ленивые и нерасторопные, и потому вся его фигура так гармонично вписывается в ту атмосферу, что нарисовал себе Хёнджин минутой ранее. Капитан не раздражает суетливостью или слишком резкими интонациями низкого, глубокого голоса. Крис говорит негромко, спокойно – и мало, что, пожалуй, важнее всего. Тишина не ощущается слишком неловкой и давящей, когда сосед Крис вот так задумчиво курит, а Хёнджин разглядывает, как солнце плавит каменные джунгли. Ему не хочется искать темы для разговора – да и незачем. Всё, происходящее вокруг в данную минуту, кажется каким-то философским, чересчур глубоким и многозначным, чтобы прозаично спрашивать соседа о том, как прошёл его день. – Я пойду, – выпрямляется Хёнджин спустя какое-то время, по-прежнему не глядя на соседа. – Скоро мать вернётся со смены… – Ты хочешь летать? – внезапно спрашивает Крис, и юноша обрывает себя на полуслове. Хёнджин перебирает в голове десятки вариантов того, откуда капитан может знать, но тот, словно читая мысли, продолжает. – По тебе заметно. Тех, кто влюблён в небо, видно сразу. Я сам был таким. Крис смотрит так доверительно и дружелюбно, что Хёнджин совершенно точно обескуражен и не может найтись с ответом. Капитан Бан впервые видится ему как человек – и дело вовсе не в отсутствии формы и кирзачей. Они живут в соседних квартирах уже лет пять, и даже если учитывать то, что Хёнджин чувствует по этому поводу, ему никогда не приходила в голову мысль о том, что Крис может быть таким же простым, как и он сам. – Заходи как-нибудь на досуге. Я расскажу тебе о космосе что-нибудь, чего ты ещё не знаешь, – говорит капитан, отворачиваясь к алому закату. – Матери привет. Хёнджин шумно сглатывает, думая о том, что лучше бы Крис показал ему космос – во всех отношениях и смыслах – и, аккуратно закрывая за собой дверь в квартиру, оставляет соседа докуривать на балконе.

***

– Привет. У вас не будет карри? Хёнджин ещё с полминуты глупо моргает с непроницаемым выражением лица и силится осознать смысл вопроса. Крис Бан зашёл за карри. Крис Бан. За карри. К ним домой. Сам. – Хёнджин? – глаза капитана бегают в попытке увидеть где-нибудь причину образовавшейся паузы, ему неловко. Зато Хёнджин приходит в себя и отступает в сторону, молча пропуская Криса в квартиру. – Это твоя комната? – в этом, конечно, оплошность самого Хёнджина, что не уточнил, куда именно соседу нужно пройти – он, скорее, имел в виду кухню, нежели собственную спальню, но Крис уже припал к линзе телескопа. – Потрясающе. Из твоего окна открывается вид на очень любопытные звёзды. – Я знаю, – у Хёнджина в руках баночка со специями, он прижимает её к себе, пытается заземлиться и унять тревожность, пока наблюдает за крепкой фигурой Криса, склонившегося над телескопом. – И давно ты астрономией интересуешься? – капитан по-детски непосредственен, когда вот так вертит телескоп в разные стороны, стараясь увидеть как можно больше в огромном чернеющем небе. Хёнджин ненавидит свою немногословность, но просто отвечает «лет с пяти», потому что не знает, как прогнать сковавшее по рукам и ногам оцепенение. – Здорово! – Крис совершенно не замечает чужой неловкости и всё больше увлекается вознёй с телескопом. – Не удивительно, что твоя анкета в Академию находится в списке приоритетных. Хёнджину кажется, что он находится в очередном неудачном кроссовере от Марвел, где сошлись две какие-то совершенно несовместимые параллельные вселенные. Мозг коротит, юноше кажется, что он пропустил пару этапов, несколько эпизодов событий, в которых раскрывалась тема того, как Кристофер Бан оказался в курсе его личных дел. – Моя анкета? Крис наконец отрывается от тестирования телескопа и оборачивается с лёгкой улыбкой. В уголках его глаз собираются морщинки, и у Хёнджина где-то на полпути в горле обрывается воздух – он видит их живьём впервые в жизни, и это оказывается слишком. Эти морщинки смотрели на него раньше только со страниц жёлтых газет, которые так любили его одноклассницы. На фотографиях к бездарным статьям, где игриво сообщалось о покрытой завесой тайны личной жизни капитана, Криса обычно запечатлевали на светских вечерах в компании каких-нибудь знаменитостей. Он выглядел сногсшибательно, лучше, чем любая кинодива возле него, и так же сногсшибательно улыбался – ярко, искренне и широко, и тогда вот эти самые, до ужаса очаровательные, морщинки складывались в уголках его сияющих глаз. Те фотографии нравились Хёнджину больше всего – больше, чем снимки с церемоний награждений или с очередного запуска очередного корабля, где единственной складкой на лице капитана Бана была та, что тяжело залегала между бровей. Хёнджин мог сколько угодно любовно гладить лучистые линии на благородном лице, смотревшем на него с печатных страниц, но он оказывается совершенно не готов увидеть их в реальности, вот так внезапно, когда они не только превращают Криса в самого обезоруживающе обворожительного мужчину, которого Хёнджин когда-либо встречал, но и заполняют всё вокруг каким-то осязаемым человеческим теплом. Ослеплённый видом этого лица с россыпью обожаемых морщинок, Хёнджин скорее чувствует, а не слышит, как Крис смеётся. – Ну да. Или это какой-то другой Хван Хёнджин подал документы в Лётную Академию? Капитан удобно устраивается на краю хёнджиновой кровати и, откидываясь назад на прямых руках, испытующе, но весело смотрит на переминающегося с ноги на ногу Хёнджина. – Откуда вы знаете? – выдавливает из себя тот. Разумеется, это не секретная информация: все вокруг знали, что Хёнджин не хочет поступать никуда, кроме Академии, но это не объясняет то, как она дошла до действующего капитана Восьмого Дивизиона. Какова вероятность, что мама невзначай поделилась с ним новостью о сыне за обедом? Или пока они вместе ехали в лифте? Хёнджин отчасти очень надеется на такое простое объяснение. С другой стороны, тогда ему придётся проводить с матерью воспитательную беседу, чтобы не обсуждала его личные дела с соседом. Да и вообще с кем бы то ни было. Крис смотрит на него немного озадаченно, но его глаза всё ещё шкодливо блестят. Он выжидает момент, возможно, думает Хёнджин, наслаждается тем, как тяжёлый мыслительный процесс отражается на юном сосредоточенном лице. Хенджин знает об этой своей особенности: ему никогда не удаётся скрыть от посторонних свои чувства - для проницательного и внимательного собеседника как он открытая книга. По тому, как взгляд Криса вдоль и поперёк сканирует его лицо и весёлые черти в нём пляшут всё более отчётливо, Хёнджин понимает, что его сосед относится именно к этой категории людей. – Лётный Комитет, в который я вхожу, должен согласовывать кандидатуры всех студентов, которые потом придут в наш Центр, – Крис пожимает плечами и улыбается. – Ты не знал? Хёнджин не знал. Даже не догадывался. Он знал всё про космос, но почти ничего про то, как устроено большинство вещей на Земле. И ничего – про связи Академии и Центра Управления Космическими Полетами. И абсолютно ничего – про роль Криса в этих связях. Потому что если бы он знал, то никогда не стал бы писать в мотивационном письме, что капитан Кристофер Бан – его пример для подражания с незапамятных времён. Какой же Хёнджин идиот. Мог бы загуглить. – Не знал, – каким бы идиотом он ни был, кто теперь может запретить ему притворяться, что он не желает провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас. – Довольно серьёзный отбор. Капитан согласно хмыкает и, кажется, не покупается на дешевую уловку. – Потому что это серьезная работа. И мы должны очень внимательно изучить кандидатов. Результаты их вступительных экзаменов, анкеты. Мотивационные письма тоже. Хенджин давится собственной слюной. – Понятно, – давит он из себя и ненавидит всей душой дрогнувший голос. В том, что Крис всё знает, теперь нет сомнений. В том, что он понимает вообще всё, тоже не остаётся никаких, когда сосед понимается со своего места и подходит так близко, что Хёнджин видит каждый завиток его непослушных волос. – Это хорошо, когда у студентов есть кто-то, кто их вдохновляет, – Крис тянет руку вперёд, и от хёнджиновой руки, крепко вцепившуюся в металлическую банку с карри, его отделяют жалкие миллиметры. – Кто-то, кто им нравится. Шум устремившейся к голове крови заглушает всё вокруг, даже собственный рваный вдох. Сердце Хёнджна ухает куда-то на уровень подземной парковки, и он чувствует, как начинает гореть шея, а в груди горячей волной поднимается паника. Крис смотрит куда-то вглубь него. Его взгляд цепкий, липкий, Хёнджин понимает, что сейчас от его внимания не укрываются ни его бегающие глаза, ни вздымающаяся грудь, ни нервно подрагивающие пальцы. В лице капитана больше не плещется веселье – он выглядит совершенно серьёзным и как будто задумчивым, как будто пытается догадаться, что происходит в чужой голове. Но в голове Хёнджина не происходит вообще ничего, кроме экстренной эвакуации всех мыслительных процессов. Его накрывает чувство, будто всё в его теле куда-то летит, но куда – ему не сообщили. Он пытается зацепиться хоть за какую-то идею. Что ответить? Отвечать ли? Отшутиться? Или без лишних слов выпроводить задержавшегося соседа? Каждая мысль вырывается, едва задев хвостом попытавшиеся ухватиться за неё пальцы. Хёнджин так и не находится с ответом. И даже с реакцией в целом. Он стоит, как памятник на центральной площади, когда рука Криса, замершая, так и не дотронувшись до чужой, тянется ещё чуть ближе и обхватывает несчастную банку с карри, легонько вытягивая её из хёнджиновой мёртвой хватки. – Спасибо за карри, – он снова легко улыбается и второй рукой треплет окаменевшего юношу по голове. Минуту назад в мозгу Хёнджина нарушились все нейронные связи, но он успевает заметить, как пальцы капитана задерживаются в его волосах чуть дольше, чем должны были. В момент, когда за соседом захлопывается входная дверь, в душе Хёнджина зарождается надежда.

***

Вступительные экзамены проходят для Хёнджина легко. Он даже не удивляется, когда обнаруживает своё имя в списке зачисленных студентов. Что его поражает, так это высший балл от комиссии Лётного Комитета: он оказывается единственным студентом с такой оценкой. Хёнджину не свойственно обманывать себя пустыми фантазиями, но он не может перестать катать в голове одну и ту же мысль: ставил ли Крис собственную оценку его кандидатуре? Был ли это высший балл? И повлияло ли на общую оценку комиссии личное мнение Криса? И вообще пытался ли он помочь соседу с поступлением? Даже несмотря на посредственное знание о капитане Бане, Хёнджину думается, что Крис никогда не стал бы протаскивать кого бы то ни было по знакомству, тем более кого-то, кто потенциально станет сотрудником Лётного Центра. Слишком большая ответственность и слишком противоречит доблести капитана Восьмого Дивизона. Хёнджин был бы обижен, узнай он, что высший балл комиссии ему принесло личное знакомство с членом Лётной Комиссии. Но какая-то тёмная и бесчестная сторона его души в тайне очень хотела бы быть протеже капитана Бана. Увы. К тому моменту, как объявляют результаты вступительных испытаний, до переезда в Академгородок и начала учебного года остаётся чуть больше месяца. Хёнджин неспешно собирает вещи, пытаясь упаковать всю свою жизнь в несколько средних коробок, но выходит скверно. Он вынужден оставить дома телескоп и все карты, цветасто мигающие ему со стен. Хёнджин понимает, что в них не будет нужды – в учебном корпусе наверняка будет достаточно любого оборудования, но ему всё равно грустно. В этих вещах – частичка его любви к небу, космосу и мечте, и отчего-то оставлять их в прошлом ему невыразимо больно. Он не видит Криса с начала лета. Из новостей он узнаёт об очередном полёте на Млечный Путь, который сулит массу новых научных открытий и который возглавил капитан Восьмого Дивизиона лично. Почему в научную экспедицию полетели военные, Хёнджин старается не думать. Его всё ещё снедает отчаянное любопытство, хотя называть так это чувство кажется не слишком корректным. Это больше похоже на то, что если Хёнджин не получит ответы на свои вопросы, то буквально умрёт от разрыва сердца. Ему нужно узнать. Как воздух необходимо услышать от самого Криса, помог он ему с рекомендацией Комитета или нет. Хёнджин не до конца уверен, что будет делать с этой информацией, но убеждён, что ему станет физически легче дышать. Вот только возвращение экспедиции назначено на 10 сентября, бодро сообщает диктор новостей. У Хёнджина внутри что-то резко лопается, и он смиряется с ощущением гири меж рёбер. Оставленные без ответа вопросы липнут к лёгким как никотиновая смола. Хёнджин оставляет это ощущение как есть. Когда до отъезда остаётся три дня, он слышит на лестничной клетке звон ключей и точно знает, что это не мать – у неё ночная смена. Прежде чем Хёнджин успевает подумать и уж тем более себя остановить, он летит в коридор и рывком дёргает входную дверь, не замечая, как задержал дыхание. – Привет? – Крис выглядит сконфуженным и растерянным и во все глаза рассматривает взъерошенного Хёнджина, нелепо замершего в дверном проёме своей квартиры. Возле капитана лежит дорожная сумка, китель переброшен через свободную руку, пока вторая замерла с воткнутым в замочную скважину ключом. В голубой форменной рубашке он действительно выглядит как военный, и если бы Хёнджин дышал до этого, то при виде плотно обтянутых формой бёдер точно перестал бы. Озадаченное выражение на лице Криса сменяется на почти тревожное: юноша перед ним кажется взволнованным, почти напуганным, а лихорадочный блеск в широко раскрытых глазах очень напоминает болезненный. – Всё в порядке? Что случилось? Голос Криса звучит обеспокоенно, и Хёнджин, наконец, отмирает и выдыхает, выходя босыми ногами в общий коридор. – Хёнджин, – капитан оставляет в покое дверной замок и оборачивается к соседу. – Что такое? Тревога на его лице становится всё заметнее, острый взгляд мечется, пытаясь найти какую-то внешнюю причину волнения Хёнджина, но беда в том, что он не может видеть сам себя. Хёнджин снова не пытается себя остановить, когда повисает на Крисе, утыкаясь носом ему в шею и цепляется тонкими пальцами в рубашку на спине. В августовской жаре капитан горячий, как печка, и пахнет чем-то терпким и дорогим, Хёнджин всерьёз опасается, что может приплавиться и испортить соседу форму. – Я думал, что ты не успеешь, – его собственный шёпот больше похож на случайно принесённое ветром эхо. Тело под его щекой чуть дёргается, и Хёнджин ощущает, как на его талии смыкаются сильные крепкие руки, и горячие ладони припечатываются к пояснице, как тавро. – Не успею что? – мелодичный голос Криса теперь звучит спокойно и мягко, Хёнджину даже кажется, что он слышит в нём улыбку. – Хёнджин? Юноша только сильнее прижимает капитана к себе и глубже зарывается носом в его шею. Та гиря, что сидела меж рёбер, как будто становится на тонну легче, и Хёнджину не до конца понятно, откуда такое облегчение. Словно одно только присутствие Криса снимает с него всю тяжесть. – Я думал, что ты не вернёшься до моего отъезда, – всё так же шёпотом, как будто он не доверяет собственному голосу. Крис слегка отстраняется, безуспешно пытаясь заглянуть в его глаза. – Тебя приняли в Академию? – Хёнджин не поднимает лица, но слышит радость в чужом голосе. – Поздравляю! Не то чтобы я сомневался, но всё же. Хёнджин всё же отрывает голову от плеча капитана и вскидывает растерянный вопросительный взгляд: – Ты не знал? – Откуда я мог знать? – Крис пожимает плечами и не расцепляет рук на хёнджиновой спине. Он смотрит тепло, как-то ласково, и если бы Хёнджин хотел обманываться, то, возможно, назвал бы «обожанием» то выражение, что плескалось на дне тёмных глаз. С лёгкой полуулыбкой на полных, немного сухих губах, капитан разглядывает лицо юноши, как будто бесцельно, не пытаясь найти чего-то конкретного, но словно впитывая каждую тень хаотично сменяющих друг друга эмоций. Хёнджин растерян и немного заплутал в диалоге. Его коротящий время от времени мозг едва справляется с тем, чтобы поддерживать нить разговора, замечать детали в выражении лица напротив и регистрировать ощущение чужого тела своим. Оно жжётся. Тело Криса печёт сильнее любого радиатора, и чем больше Хёнджин осознаёт, как плотно они прижаты друг к другу, тем жарче становится дышать. – Разве ты не входишь в состав комиссии? – он вглядывается в красивое, благородное лицо, впервые так близко, что различает сверкающую темноту, заманчивее, чем любая загадка чёрной дыры, в глазах капитана. – Вхожу, но я же просто поставил свою оценку, – рука Криса тянется к взлохмаченными волосам Хёнджина и аккуратно заправляет их тому за уши. – Академия сама решает, кого из абитуриентов в итоге принимать. Чувство, растекающееся в груди, Хёнджину опознать не удаётся. Что-то похожее на смесь разочарования и облегчения, но сфокусироваться на нём не выходит – внимание перетягивают пальцы, робко поглаживающие хёнджинову щёку. – Получается, ты мне не помогал? – быть может, в его голосе слышится слишком много неоправданных ожиданий или Кристофер сам почувствовал, что на этот вопрос есть неправильный ответ. Его объятия снова смыкаются и будто становятся крепче, пытаясь убедить, заверить или вселить надежду. – Ты явно переоцениваешь моё влияние и недооцениваешь свои способности, – он весело хмыкнул. – Конечно, я честно поставил высокий балл, но не удивлюсь, если и твои вступительные были одними из лучших. – Как?.. – Хёнджин осекается. Он невольно задумывается: как много Крис замечает вещей, о которых не говорит? Насколько проницательным он может быть? Можно ли хранить от него секреты? – Послушай, – тон Криса становится почти строгим, и Хёнджин впервые за всё время вспоминает о семилетней разнице в возрасте и абсолютно бесконечной – в негласной земной иерархии, – ты никому не обязан своим успехом, кроме себя самого. Твои амбиции не заметит только полный кретин, и, если бы руководство Академии тебя прошляпило, это многое сказало бы о его компетенции. Может ли быть, что Крис считает его особенным? Хёнджин до конца не уверен. Он силится заглянуть куда-то дальше, чем всепоглощающая чернота взгляда, почувствовать что-то за вздымающейся грудной клеткой, скрытой за форменной рубашкой, услышать больше, чем спокойное, мерное дыхание. Каким бы мечтателем ни был Хёнджин, он никогда не позволял своим иллюзиям уносить его слишком далеко. Но удержаться от глупого, эмоционального порыва оказывается невозможно, когда самая смелая фантазия в его жизни теперь больше напоминает реальность. Без какой-то задней мысли Хёнджин ещё раз вглядывается в лицо Криса. Тот смотрит на него по-прежнему с безмятежной улыбкой, как будто ждёт реакции на собственные слова. Его хватка на спине – такая же спокойная и тёплая, но отчего-то она не действует на Хёнджина умиротворяюще. Наоборот, она словно толкает Хёнджина вперёд в попытке оторваться от неопределённости покоя. Подстёгиваемый то ли надеждой, что блестит на едва различимой грани между вымыслом и былью, то ли отчаянием от неумолимо текущего времени, он обхватывает лицо Криса, в котором теперь совершенно открыто плещется паника, своими ладонями и притягивает его ближе к своему. – Когда-то ты обещал рассказать мне про космос то, чего я ещё не знаю, – Хёнджин не знает, откуда в нём столько смелости, дерзости и уверенности в том, что он делает. Но он знает совершенно точно, что во второй раз такой трюк провернуть больше никогда не сможет. – Возможно, – Кристофер сжимает пальцами его подбородок и коротко цепляет зубами капризный изгиб хёнджновой губы, – будет лучше, если я покажу. Вероятность того, что Крис всё это время мог читать его мысли, кажется крайне высокой. Когда за ними захлопывается входная дверь, Хёнджин ставит под сомнение изотропность вселенной – по крайней мере той, в которой он оказался, окружённый Крисом. Крис везде. Хёнджин мог знать про космос всё, что писали в книгах, но никогда не прикасался к нему так близко, как сейчас. Под тяжестью крепкого тела, под неровным палящим дыханием, хрипло рвущимся из сильной груди, под натиском ненасытного рта за закрытыми веками Хёнджина рождается новая галактика. Кажется, что ещё чуть-чуть – и его рваное сознание, больше похожее на бесконтрольный поток бессознательного, сорвётся в пустоту, унесётся туда, в новую вселенную, оставив позади слабое, дрожащее тело, и никогда не вернётся обратно. Но руки Криса, настойчивые, требовательные, жаркие, его голос, зовущий по имени, не дают ему потеряться. Возможно, Хёнджин пару раз теряет рассудок, но каждый раз непременно приходит в себя, снова ощущает контроль на головой и несчастным телом, что не знает покоя под ласками Криса. Возвращается к цепким глазам, что не выпускают его из вида, замечают каждый оборвавшийся вдох, упрямую складку между бровей. Крис заполняет собой маленькую вселенную Хёнджина, которая сжалась до размеров двуспальной кровати и вот-вот грозит взорваться как Сверхновая. Крис врезается под кожу миллиардом тонких игл и тянется нитями по венам куда-то вглубь, далеко под рёбра и прямиком в сердцевину каждой косточки в теле Хёнджина. Его жадные ладони сжимают худые бока, выжигая на нежной коже отпечатки мозолистых пальцев, и это почти больно, но Хёнджин цепляется за жилистые предплечья, вжимая эти руки в себя ещё сильнее. Ему нужно, нужно, чтобы Крис остался на нём как можно дольше, больше и глубже, чтобы осел в его лёгких звёздной пылью, рассеялся по его коже россыпью мириад небесных светил. Крис целует его так, словно обещает остаться частью Хёнджина навсегда. И Хёнджин выбирает ему верить. Хотя бы сегодня. Но Крис заполняет собой вообще всё. Хёнджину кажется, что он теперь даже выдыхает не углекислый газ, а всё то, что Крис вдыхает в него с каждым новым поцелуем. Всё вокруг ощущается настолько острее, что Хёнджин сам рассыпается звёздной пылью, но Крис собирает его в свои ладони, нежно, бережно, лепит из него самое цельное существо, каким Хёнджин когда-либо себя ощущал. Хёнджин думает, что теперь точно знает про космос больше, чем кто бы то ни было. Утром он выходит из апартаментов Криса Бана, как все те несчастные красивые женщины и сказочный мальчик, которых он встречал до этого. Но из открытой квартиры капитана пахнет завтраком и кофе, и сам он стоит в проёме, не удосужившись надеть на себя футболку, и провожает Хёнджина, пока за тем закрывается дверь его собственной квартиры. Через два дня Хёнджин уезжает в Академию.

***

Высокие стеклянные башни Центра Управления Космическими Полётами живьём кажутся ещё более величественными и сияющими, чем во всех телевизионных репортажах, что Хёнджин видел. Он не был здесь бесконечно долго, с тех самых пор, как приходил с мамой на её смены в далёком детстве, и тогда всё было совершенно иначе. За эти годы зданий стало больше, они заметно вытянулись кверху, а количество снующих людей в небесно-голубой униформе могло вполне сравняться по численности с населением небольшого города. Неудивительно, почему взрослые часто говорили, что в их мегаполисе территория Центра была отдельным государством. Но для Хёнджина Центр Управления – это величественный памятник силе человеческой мысли. Он старается дышать полной грудью и не выглядеть чересчур взволнованным, пока его в составе группы выпускников Академии ведут к главному входу. Сегодня он станет частью этого памятника. Четыре года в Академии пролетели быстро и одновременно тянулись невыносимо медленно. Но Хёнджин обожал каждый проведённый в ней день, что приближал его к мечте. К космосу, который снился ему ночами. Стоит ли говорить, что Хёнджин сделал всё, чтобы оставаться лучшим студентом на протяжении четырёх лет. Ему было мало гарантии, что все выпускники Академии так или иначе устраивались на работу в Центр. Хёнджин хотел быть уверен, что его место будет в активной экспедиторской группе, а не среди обслуживающего персонала, бесконечно перебирающего бумажки. Он должен летать, во что бы то ни стало. И у него получилось. После выпускных экзаменов, когда на торжественной церемонии выпускников распределяли по будущим должностям, он единственный попал в Третий Исследовательский Дивизион. Это было самое высокое назначение – остальным пришлось, как принято, начинать с Первого. Хёнджин был счастлив до неба. Выше стратосферы. Он и мечтать не мог о том, чтобы перешагнуть целых два Дивизиона. Реальность оказалась лучше его самых смелых ожиданий, но где-то на краю сознания жадность человеческой натуры, которой всегда всего мало, заставляла его прикидывать, как много времени уйдёт на то, чтобы дорасти, например, до Восьмого. На этой мысли сердце Хёнджина обычно ухало в желудок. Он не видел Криса с тех самых пор, как покинул дом матери. Капитан по-прежнему белоснежно улыбался с обложек всех печатных изданий страны – неизменно статный, по-прежнему свежий, красивый и обворожительный. Удивительно, как один человек мог так долго сохранять любовь целой нации, оставаться живым символом победы и надежды на светлое будущее. Из тех же газет Хёнджин знал, что Крис почти всегда находился в экспедициях. Он возвращался на несколько недель, за которые успевал поселиться на страницах всей светской хроники, а потом снова исчезал на месяца. Хёнджин завидовал и гадал, как много всего капитану удалось увидеть и узнать в этих бесконечных полётах в новые галактики. Хотелось так же. И теперь, рассекая широкими шагами территорию Центра, Хёнджин чувствует, что ещё чуть-чуть – и это произойдёт. Он практически осязает дыхание грядущих приключений на кончиках пальцев и едва удерживается от позорного счастливого визга, недостойного лучшего выпускника Лётной Академии. Новеньких приветствуют торжественно: церемония посвящения назначена в большом и светлом Конференц-зале, где уже собрались сотни людей, когда Хёнджин в компании однокашников переступает его порог. Ему едва удаётся различить собственный Дивизион, потому что его взгляд падает на сцену, где восседает Лётный Комитет. Среди десятков совершенно незнакомых и неинтересных лиц Хёнджин узнаёт одно – с самыми обезоруживающими морщинками в уголках сияющих глаз. Кристофер Бан ему улыбается. Ярко, искренне и широко. Наверное, Хёнджину хотелось думать, что его подростковая влюблённость прошла. Что та, кажущаяся сейчас постыдной, одержимость Кристофером Баном, каким бы изумительным человеком он ни был, погасла на расстоянии и под прессом стремления к мечте всей жизни. Но вот он стоит посреди блестящего зала, приросший ногами к полу, и ощущает, как со дна грудной клетки вырывается горячий, оцепеняющий восторг, как две капли воды похожий на тот, что привел его в руки капитана – и в его постель. В доли секунды Хёнджин снова чувствует себя маленьким влюблённым подростком, и это ужасно. Церемония проходит быстро. Недавние выпускники дают клятвы, получают свою великолепную форму небесно-голубого цвета – Хёнджин отказывается признавать, что от счастья у него заметно трясутся руки – и пропуска. Третий Дивизион встречает Хёнджина радостно, почти восторженно, и у него от избытка чувств голова идёт кругом. Как никогда в жизни Хёнджин видит, как близка к исполнению его мечта. – Хван Хёнджин, – окликают его со спины, и когда Хёнджин оборачивается, то голова начинает кружиться уже от удушающего волнения. Кристофер Бан, красивый, статный и собранный Кристофер Бан, неспешно и с достоинством протягивает ему широкую ладонь для рукопожатия. Хёнджин на автомате тянет свою, отдалённо чувствует крепкую хватку, и кажется, будто рука капитана сжимает его собственную чуть сильнее, чем принято. Или Хёнджину кажется. – Поздравляю со вступлением в Центр Управления. Добро пожаловать. Его голос – такой же, каким Хёнджин его помнит: вкрадчивый, спокойный и очень-очень тёплый. На губах Криса играет полуулыбка – что-то на грани вежливости и искреннего расположения к старому знакомому. Капитан смотрит на него без каких-то определённых эмоций – не то чтобы Хёнджин ждал, что тот лопнет от радости, завидев его. Хёнджин вообще не уверен, можно ли показывать другим, что они давно друг друга знают. Но невыразительность Криса, его нейтральный взгляд болезненно за что-то задевают. Как будто Хёнджин остался для него соседским мальчишкой. – Спасибо, – он выдавливает из себя напряжённую дежурную улыбку. Ему очень не хочется ставить Криса в неловкое положение, обличая их знакомство, но ещё меньше хочется быть для него маленьким глупым малолеткой. – Меня определили в Третий Исследовательский, но я надеюсь, что мне выпадет честь работать с вами. Крис улыбается чуть шире, и только теперь Хёнджин видит в его взгляде то самое сияние, в которое когда-то бесповоротно влюбился подростком. – Боюсь, что такого рода сотрудничества у нас не случаются, – капитан пожимает плечами. – Ты скоро поймёшь, как здесь всё устроено... – Я имею в виду, – перебивает его Хёнджин и впервые чувствует себя сильным и взрослым, – до встречи в Восьмом Дивизионе. В попытке не рассмеяться Крис пожимает губы. На его лице возникает озорное выражение, но он быстро берёт себя в руки, прочищает горло и снова смотрит на Хёнджина ровно и серьёзно. – Вообще-то, я рассчитывал увидеться несколько раньше, – Крис хмурится в деланной задумчивости. – Как насчёт сегодня в семь? Щёки Хёнджина теплеют с ужасающей скоростью. Он гасит рвущийся наружу смех, который пузырится где-то в груди, и возвращает капитану такой же строгий взгляд. – В шесть. Да. Под темнеющим взглядом Криса Хёнджин снова ощущает себя глупым соседским мальчишкой. Но ему впервые это ужасно нравится.