Золото и огонь

Двадцатилетняя Хлоя Буржуа, по словам ее влиятельного родителя, могла поманить пальчиком любого французского красавца - и он бы пал у ее ног с превеликой охотой, готовый бросить к ее блестящим туфелькам все, что имел или только думал иметь. Хлоя привыкла быть небрежной, блистающей и властной, привыкла легко притягивать и безмятежно отталкивать. Она не пьянела от шампанского, не допускала лишних прикосновений, когда не желала этого, и гордо держала фарфоровую головку, увенчанную золотом "натуральных, исключительно натуральных" волос. Она была даже большим совершенством, чем Одри, которая после сорока изрядно поблекла, утомилась от светских приемов и утратила чувство стиля. У повзрослевшей Хлои Буржуа было все, что нужно блестящей модной штучке для счастья. Кроме самого счастья, наверное.

***

Натаниэль Куртцберг бросил дизайнерский колледж как раз накануне защиты диплома. Все недоумевали и сожалели, пытаясь его отговорить, но бывший художник упорно игнорировал и сочувствие, и упреки, и обещания дружеской поддержки. Некоторые утверждали, что у Ната бесповоротно разбито сердце - да, второй раз после истории с Маринетт. И в разы более болезненно и серьезно. Кто-то даже предполагал, что причиной всему его новая муза - некая Королева Ос, для которой он разрабатывал дерзкий, яркий и безупречно стильный образ. Однако в последний момент что-то пошло не так. Все эскизы, черновые проекты и заготовки были уничтожены руками их же создателя без шанса на восстановление. Натаниэль поспешно забрал свои документы и устроился работать где-то на окраине города. Говорили, что он берет мелкие заказы вроде проектирования декораций для любительского театра или разрисовки карикатур во второсортных газетах. Пару раз его некогда чистые линии и глубокие цвета отражались на рекламных плакатах и обложках толстых тетрадей для прописей – в изрядно покалеченном, поблекнувшем виде. У Куртцберга были деньги на то, чтобы жить независимо, и спокойное маленькое пространство, чтобы есть, спать и изредка мечтать. Больше у него не было ничего. Абсолютно ничего.

***

Поздним утром Хлоя сидела на открытой террасе кафе и лениво листала светскую хронику, пока ее ярко-оранжевый автомобиль тщательно чистили снаружи и изнутри в ближайшей мойке. Она все же научилась водить, преодолев преграду в виде множества доведенных до нервного срыва инструкторов, и очень гордилась своей выдержкой. Ей нравилось чувствовать себя свободной, проезжая по улицам города со скоростью, несколько превышавшей допустимую. А еще Хлое почему-то нравилось бывать в полном одиночестве, даже если ради этого она останавливалась в закусочной уровня ниже среднего, брезгливо ковыряя алюминиевой вилкой блинчики с сыром и беконом. К слову, выпивала она только капучино без сахара, а тарелку официант неизменно уносил обратно на кухню. В последнее время странное желание отгородиться от мира помножилось на "нелепые, абсолютно нелепые" воспоминания о мягких рыжих волосах, которые она наматывала на свои пальцы, и горячих сухих губах, на которых всегда оставались следы ее приторного розоватого блеска. Натаниэль сидел у нее где-то под кожей, и мысль о том, что они расстались "окончально и навсегда", больно жалила злой змеей ее несуществующее сердце. Когда Буржуа сердито бросила журнал на столик, заставив нервно звякнуть чашку и блюдце, за ее спиной раздался голос. Хрипловатый от частого курения, и все же тихий от неуверенности. Такой обыденный и необходимый. - Да, у меня сейчас нечто вроде кризиса, и я готов разносить сырники и блинчики, подменять посудомойку, даже подсобные помещения мыть! - Хлоя немедленно замерла и впервые не смогла выдавить презрительную улыбку, так как в висках и груди оглушительно гулко стучало. - Вообще, я согласен на любую работу, пока не... Не соберу денег, чтобы уехать. Но копить я буду довольно долго, так что будьте спокойны - месяца четыре, а то и пять-шесть, я буду вкалывать на вас по максимуму и не жаловаться ни на что. Кроме задержки зарплаты, быть может… Но... Буржуа с большим усилием заставила себя встать с плетеного стула, на ватных ногах подошла к молодому человеку и молча сунула в его руки поднос с грязной чашкой и полной тарелкой. Ничтожество, пустое место, осколок прошлого, досадная ошибка в ее жизни… Ведь так? Когда их глаза встретились, поднос немедленно упал, ничем не подхваченный, а взгляд Куртцберга прожег ледяную королеву стиля почти насквозь. - Ненавижу, - отчеканил он с пугающей искренностью и, развернувшись, ушел прочь. Хлоя не глядя сунула администратору пару смятых бумажек и вернулась к своей идеально чистой машине. Оранжевый цвет теперь болезненно бил по глазам, как слепящее солнце после плотных туч. Ох, нет! Больше она не сядет за руль этого безвкусного уродства на колесах. Отец поймет. Ему ведь это неважно, в конечном итоге, как и все остальное. В семье Буржуа не принято переживать из-за чужих чувств, вот только…

***

В тот вечер Хлоя впервые напилась до одури, бурной истерики и тошноты в женском туалете. Ее не заботило, что кто-то может узнать ее или даже увезти с собой с известными целями. Она хотела заполнить ноющую пустоту внутри, но каждый глоток делал только хуже физически и морально. Буржуа чувствовала себя невыносимо грязно, мерзко и одиноко. А еще ей впервые казалось, что не любую жизнь на этом свете можно разрушить, не заплатив за это высокую цену. Все слишком беспощадно и жестко на этот раз: Натаниэль, несомненно, никогда не изменит своего мнения. Ведь она отняла у него не только себя, но и вдохновение, желание творить и менять мир, составлявшее его сущность в прежние времена. А это – непростительно, невероятно много для простого разрыва. Будем честны: ненавидеть Хлою – это далеко не способ ее удивить. Но в случае с Куртцбергом все всегда было не так, как с другими. Он был особенным. Он был и оставался до безумия важным. И идиотка Хлоя Буржуа осознала это только сейчас, какая ирония! Какая глупость… Телохранитель забрал ее из бара в первом часу ночи, исправно выполняя свой долг по первому звонку. Когда ее привезли в отель, Хлоя сразу же уснула на смятом постельном белье и кучке собственных новых платьев. Утром у нее болело практически все, включая сердце, которого ни у кого из Буржуа, как известно, попросту не должно быть. Наверное, Одри была права насчет ее "нелепой обыкновенности". Но разве теперь на это не наплевать?

***

После полудня Хлоя с трудом встала с постели, приняла холодный душ, опрокинула в себя бутылку простой воды с мерзкой шипучей таблеткой и нацепила маскарадный костюм. Такие у нее тоже водились на "особый случай". На этот раз роль предусматривала простоту, небрежность, неухоженность и незаметность. Итак, макияж был исключен, светлые волосы - заколоты в скучный пучок, вместо повседневного блеска модных вещей в ход пошла растянутая желтая футболка и рваные черные джинсы. Кроссовки самой дешевой фирмы самого отвратного коричневого цвета завершили образ. Буржуа ухмыльнулась отражению в зеркале и тихо покинула апартаменты, на этот раз никем не замеченная. В прежнем кафе на заправке ее, конечно же, не узнали. Буржуа старательно изменила голос, убрав из его звучания повелительные нотки, но не привычную резкость. - Тут у вас появлялся фрик с рыжими патлами. И куда его унесло? - спросила она не здороваясь у официанта за стойкой и вздрогнула, когда из-за его спины выступил тот, кого она искала с таким мазохистским упорством. Натаниэль вновь смотрел в ее глаза и видел ее настоящую, беззащитную и потерянную. Видел не фальшивое золото и не напускную простоту. Не богатство и не самодовольство. Не красоту или уродство. Просто сожаление, гнев, печаль и странную смутную надежду. - Поговорим? - эти слова чуть не вышибли почву из-под ее ног. Старший администратор почему-то не возразил, и они уселись на дальний столик, для приличия взяв по стакану простой воды. - Да ты неплохо выглядишь, - уголок рта бывшего художника дрогнул иронически, но не жестко. - Конечно! Я всегда выгляжу хорошо... - начала Хлоя нетерпеливо и вдруг погрузилась в осознание всей ситуации, прочувствовала наконец всю боль, что причинила и испытала сама. Это было чем-то совершенно новым, сладким, горьким и необходимым. Когда Буржуа тихо заплакала, спрятав лицо в ладони и задрожав увядшим осенним листом, Куртцберг осторожно притянул ее к себе и понимающе вздохнул. - Я тоже скучал, Оса, - шепнул он в маленькое ушко и невзначай обдал лицо и шею девушки горячим дыханием. Они так безобразно вцепились друг в друга прямо на месте, то ли жадно целуясь, то ли обмениваясь кислородом, которого неистово не хватало. Волосы Хлои растрепались, а сердце бессовестно трепетало. - Ненавижу, - мстительно припечатала она громким шепотом, когда смогла наконец оторваться от обветренных губ. - Конечно, милая. Я знаю, - Натаниэль ухмыльнулся с ее фирменным самодовольством, которое шло ему не меньше, чем прежняя робость и импульсивность. Приходилось сдаться и признать, что они созданы друг для друга. Иных вариантов не было и быть не могло.

***

Спустя три с половиной месяца Натаниэль Куртцберг открыл свою первую выставку. Он нарисовал много желтых и оранжевых цветов, собранных в солнечные букеты, сплетенных в гирлянды или проросших сквозь камень и асфальт. Но самой лучшей его картиной была Королева Пчел. С холста смотрела настоящая Хлоя Буржуа, и золото ее фантастического образа не ослепляло, а согревало тем, что она в себе раньше не подозревала. Умением любить, признавать ошибки и не забывать, даже если больно. Они с Натаниэлем пришли к этому вместе, и ничто уже не могло быть таким, как раньше. Потому что никто из них теперь не желал ничего иного.