Мечта

Через массив деревянной двери до Эрвина доносились смех и звуки пьянки. В маленькой комнате единственным источником света было крохотное окошко на этой самой двери, которое, словно насмешка, было зарешечено. Практически весь металл был покрыт ржавчиной, а части перегородок и вовсе грозили вот-вот вывалиться. На полу уже валялись отсыревшие куски досок. Они гнили здесь, составляя компанию Смиту. Но, кажется, сам он уже никого не интересовал. Дверь в его камеру даже не была заперта. Они знали, что Эрвину в любом случае некуда деться. — Как думаешь, их тела превратятся в пыль после виселицы? Говорят, что именно так и умирают демоны.., — с усмешкой поинтересовался один из солдат. Через секунду громом по стенам прокатился смех его товарищей по службе, раздался звон кружек. — Эти ребята просто чокнутые. Надо было давным-давно избавиться от них. — Да, теперь там наконец-то станет мирно. Пастор, который служит в моем округе, сказал, что именно из-за их экспедиций Колоссальный титан разрушил Стены. Этого бы не случилось, если бы они не высовывались, как и все остальные. Но нет, надо же было носиться и ковыряться… — Мой старик говорит, что их там титаны перезаражали. Поэтому они и пытались убить короля. У человечества все еще полным-полно врагов. — Твой старик дело говорит, Чарльз. Воистину! — Досадно, что они еще и детей втянули в это. — Смеешься, что ли? Разве ты не слышал, как эти малолетние ублюдки прорвались через целую дивизию королевских солдат? Слава богу, пострадали единицы. В тот момент там как раз был муж моей сестры. Он сказал, что они даже на людей не похожи. Они как… как злобная стая демонических обезьян. Прыгают вокруг и пытаются нас уничтожить. Говорю тебе, это уже не человеческие дети. И они не достойны сочувствия. В разговор то и дело вклинивалось одобрительное мычание, а потом он и вовсе затих. Но уже через несколько секунд громкие голоса снова начали поднимать одну тему за другой. До камеры долетал звук от бросаемых игральных костей и монет. Деньги переходили из рук в руки, и вся эта шумиха в какой-то момент начала напоминать ритмичную пьяную пляску.

Ложь. Все это — ложь.

Разведкорпус никогда не пытался убить короля. Разведкорпус никогда не пытался напасть на королевскую стражу. По крайней мере, вовсе не для того, чтобы прорваться к нему. Изначально все это должно было быть дипломатической встречей, и ни о каком насилии не шло речи. Эрвин знал, что в противном случая каждая капля крови, которую придется пролить, останется на его совести. И груз этот утянет на самое дно, приведет к поражению. Он был слишком самоуверен. С самого начала отец был прав. И Эрвин, ведомый этой уверенностью, все эти годы искал человека, повинного в его смерти. Эта погоня ввергла Смита в заблуждение, породила в нем ярость и жажду победы. Именно это и стало причиной гибели всего, к чему он стремился. Его руки снова по локоть в крови. Большая ее часть, вероятно, еще плескалась в животах титанов, но и на собственном теле он видел уже потемневшие от времени багровые пятна. Как и всегда.

Человек ли ты вообще?

Эрвин слышал этот вопрос бессчетное количество раз. И никогда не давал на него ответа. Поначалу ему самому было важно знать: он часами ворочался в постели ночью, смотрел в потолок, разглядывал стены и пытался найти истину. Люди всегда видели в нем препятствие. Одно его существование нервировало, вызывало в сердцах смутный страх. Потому что его не понимали, а ход его мыслей был чужд. Его настрой был слишком радикальным, а слова — слишком прямолинейными. Смотря в зеркало, он часто размышлял об этом. «Действительно ли я человек? Правда ли, что и у меня есть сердце? Правы ли люди, называющие меня монстром? Безжалостным монстром?» А потом стало плевать. Эрвин понял, что лишь собственное мнение имеет значение и лишь вера в себя имеет вес. Ему нужно только свое одобрение. И он никогда не засомневается в своей человечности. К тому же, с ним был Леви. А Леви безгранично доверял ему во всем.

* * *

Гомон охранников резко стих, и это вызвало у мужчины естественное любопытство. Следом раздался звук, с которым грубые подошвы ботинок чеканили по каменному полу. Он эхом отражался от стен, становился все громче, приближаясь. Шаги остановились прямо перед дверью камеры и замерли, словно хищник выжидал, чтобы сделать прыжок. Эрвин по звукам определил, что стоящий в коридоре вынул факел из настенного крепления. Несколько секунд спустя теплый свет, исходящий от пламени, просочился сквозь ржавые прутья дверного оконца. Дверь открылась, издав жуткий скрежет и скрип. Услышав его, можно было представить, как перед тобой разинул свою пасть титан. Свет был мягким и не слепил, но глаза Эрвина успели отвыкнуть даже от такого. Все, что он видел в последние дни — слабое мерцание факелов за дверью, при котором можно было отличить руку от ноги и не более. Поэтому ему пришлось прикрыть глаза рукой, чтобы дать себе время привыкнуть. Скрип в это время прекратился, и теперь Смит почувствовал себя достаточно уверенно, опуская ладонь и оглядываясь. Комната озарилась от огня. Тени стали глубже, а углы, до которых не доходил свет, погрузились в густую тьму. Это помещение словно сошло с книжной страницы. Именно так в той книге и выглядел Ад.

Ад — весьма подходящее место.

С горечью понимая свое незавидное положение, Эрвин фыркнул, и наконец перевел взгляд на мужчину, который по-прежнему стоял в проходе. — Король прибудет туда завтра? — Да, — коротко ответил главнокомандующий Военной полиции — Найл Док. На его лице не отразилось ни единой эмоции. Частично оно было скрыто тенью, которую бросала челка. Это создавало весьма жуткое впечатление, словно половины головы и вовсе не существовало. Несколько мгновений мужчины молча смотрели друг на друга, эта тишина утяжеляла воздух. Был слышен даже звук дыхания, он ураганом бушевал в ушах. Сосредоточившись, Эрвин мог слышать, как охранники сидят на стульях поодаль и прислушиваются, пытаясь уловить этот разговор. — Как же мы докатились до такого, Эрвин? — тихо спросил Найл, и в его голосе проскользнула нотка легкой грусти. — Где же то будущее, которое ты нам пророчил? Ведь ты и сам о нем так мечтал. Смит знал, что этот вопрос значит гораздо больше, чем можно уместить в словах. Он опустил глаза, не в силах ответить, и уставился на тень от огня, которая танцевала на ладони. Воздух вновь стал густым, наполнился ожиданием. Сам он не думал о том, что скажет в ответ. Потому что этот вопрос сам по себе уже являлся ответом.

Мечта.

В конце концов, это было лишь мечтой.

Внезапно тяжелые каблуки снова цокнули по камню. Блондин поднял глаза, следя за тем, как блестящие ботинки Найла делают несколько шагов навстречу. Где-то вдали охранники тихо продвигались вдоль стен, пытаясь незаметно приблизиться. Их приглушенные шаги и дыхание были слишком громкими и резко разрывали завесу окружающей тишины. Они наблюдали, они слушали. Они выискивали малейший неверный шаг, неверное слово. Они жаждали запереть Найла здесь же, кинуть в глубину тюрем, построенных за стеной Сина, и навсегда лишить его света. Эрвин знал, что игра, в которую играет Док — опасна, ведь он не должен был навещать его здесь. Ни для кого не было секретом, что в прошлом, еще во времена, когда эти двое проходили военное обучение, между ними завязалась крепкая дружба. И несмотря на то, какой выбор сделал Смит, они оба понимали, что Найл всегда будет рядом, будь то за Стенами или за их пределами. Даже если для него самого это закончится смертью. Но в то же время Эрвин прекрасно понимал, что должность давнего товарища, его жизнь и, возможно, даже семья, держатся на волоске, который сам Найл делал все тоньше, совершая такие поступки. И ему самому это было хорошо известно. Однако, даже несмотря на это, он все равно пришел к Эрвину, осветив факелом темный момент перед самым концом. В эти последние часы они встретились, чтобы собрать воедино разбитую разными обстоятельствами дружбу, соединить ее обрывки и склеить их вместе. Может это хотя бы немного оживит мертвенную пустоту, в которую превратилось сердце командира Разведкорпуса? Может это вновь разожжет пламя, которое тлело глубоко внутри, поддерживая его и не давая утонуть в глубине безумия и отчаяния? — Я.., — начал Найл, остановившись и резко кашлянув, чтобы избавиться от легкой дрожи, которая проступила в голосе. Эрвин смотрел с интересом, их взгляды встретились на мгновение, но мужчина первым отвел свой и рассеянно уставился в невидимую точку слева от Смита. — Я пришел сказать, что трупы сожгли. Пепел развеяли вдоль Стен. Я следил за этим лично. Он снова замолк, кажется, пытаясь справиться с чем-то, что было сильнее его, но потом тихо добавил: — Мне жаль. «За все», — говорили его глаза. Теперь их разделяла бездна. Слишком много лет прошло, слишком много событий случилось. Их дороги были слишком разными и теперь они были чужими друг другу. Но в самом конце эти тропинки удивительным образом пересеклись снова, даже если одна из них завела в тупик. — Жаль, — повторил Найл через секунду. Теперь его голос был едва ли громче шепота, в нем не было прежних эмоций. Удивительно, с какой ясностью вырвались наружу воспоминания, которые он, не сумев стереть, хранил внутри годы и целые десятилетия. Грустно было лишь оттого, что только скорая смерть Эрвина помогла им найти выход. Смит слабо улыбнулся другу. — Можешь сделать одолжение? — Все, что угодно, — немедленно согласился мужчина, но затем нахмурился и моргнул несколько раз. Призрак странного, местами нежного восхищения кольнул его сердце и оставил после себя терпкий привкус печали. Словно траур. Скорбя по призраку подростка, которым он был раньше, глава Военной полиции вспоминал, с каким очарованием смотрел на своего друга, как честно делился с ним секретами и планами, свидетелем которых была лишь тихая темная ночь. Но он повзрослел, и теперь мог видеть, к чему привели эти мечты. Вот где оказался Эрвин, ищущий лучшей жизни. Смит был сильнейшим из всех людей, которых Найл когда-либо знал. И по-прежнему оставался таким, сидя в этой темной маленькой камере, лишенный руки. Побежденный и ожидающей последнего путешествия, которое приведет его в Ад, он смотрел на свое будущее ясно и твердо. — Какого рода одолжение тебе нужно? — уточнил Док тихо, а в его голосе промелькнуло подозрение. Он действительно хотел помочь Эрвину облегчить его последние часы, но совершенно не планировал стать одной из пешек, которыми тот распоряжался, претворяя в реальность свои задумки. Весь его мир, все еще висящий на волоске над бездной, сейчас раскачивался влево и вправо, и Найл знал, что каждая секунда, которую он проводит тут, сильнее толкает этот чертовски опасный маятник. И все же он не мог заставить себя развернуться и уйти. Не мог вычеркнуть Эрвина из своей жизни. Не мог оставить его позади. Было бы позорно вернуться к своей тихой и безмятежной жизни сейчас, забыть все это как страшный сон, который никогда больше не повторится. Он всегда старался забыть, выкинуть из головы. Притвориться, что ничего не случилось.

Прямо как в тот день, когда пропал Майк.

На лице Эрвина появилась легкая ухмылка, и от этого подозрения Найла лишь усилились. Здравый рассудок забил тревогу, ноги сами сделали шаг назад, словно дальнейших неприятностей можно избежать физически, увернуться от них. Определенно, Смит не оставил этот жест без внимания, но ничего не сказал. Его рука скользнула в рубашку и пальцы начали шарить внутри. Наконец, мужчина извлек из-под полы маленькую вещицу, которая все это время находилась в тайном кармашке, пришитом к внутренней стороне ткани. Найл сдвинул брови к переносице и наклонился вперед в попытке рассмотреть предмет, который в свете факела засиял тонкими золотыми лучами. Удивленный этим теплым сиянием, он почувствовал, как собственные барьеры начали рушиться, а сердце застучало где-то в животе. — Я ждал подходящего момента, — зашептал Эрвин, не сводя глаз с маленького кольца. Его голос наполнился нежностью, ранее неслыханной. — Но, полагаю, его в моей жизни уже не будет. Смит снова поднял взгляд, встретившись им с другом, который в ту же секунду почувствовал себя последним глупцом. Как мог он поверить в то, что у этого человека камень вместо сердца? Разве этот человек, сидящий в этой холодной камере, спокойно и с достоинством ожидающий своей смерти, неспособен более к чувствам, к состраданию, к жалости?

Разве он разучился любить?

— Не мог бы ты, пожалуйста, отнести это Леви? — спросил Эрвин, медленно поднимаясь и протягивая Найлу раскрытую ладонь. Кандалы, которые цепями сковывали его шею, запястье и лодыжки щелкнули от движения. Глубина голоса и нежность, которая теплилась в глазах, ужалили сердце. Док вспомнил день, когда он сам делал предложение Мари. Это, определенно, был лучший день в его жизни, потому что она согласилась, а он смог обнять и поцеловать ее после. Что бы он почувствовал, если бы узнал, что его возлюбленная должна умереть на следующий день? Что она будет одна вплоть до самого конца? Найл сглотнул, горло внезапно начало саднить. Он все-таки взял кольцо с ладони Эрвина, но не сказал ни слова. Смит, однако, не убрал руки. Лишь слегка повернул ее в сторону. — Было приятно познакомиться с тобой, Найл Док, — его голос звучал торжественно, был полон спокойствия и умиротворения. Мужчина некоторое время смотрел на протянутую ладонь, а затем, сохраняя молчание, протянул свою, скрепляя слова крепким рукопожатием. Прикосновение Эрвина было удивительно теплым. А кольцо, которое Найл сжимал в другой руке, было чрезвычайно холодным и тяжелым. — Я постараюсь убедить короля, чтобы вас двоих казнили вместе, — совсем не подумав выпалил он, тут же жалея о сказанном. Оба мужчины снова переглянулись, на этот раз совершенно удивленные услышанным. Буквально на долю мгновения инстинкт взял над Найлом верх, и паника сразу же захлестнула его. Но удивление постепенно исчезло с лица Смита. На его место пришло что-то более мягкое, что-то… Что-то, похожее на облегчение. И в эту секунду Док понял, что не собирается открещиваться от своих слов. — Спасибо, — искренне поблагодарил Эрвин. На его лице показалась легкая улыбка, а голубые глаза сияли тихой радостью. Найлу показалось, что слезы вот-вот проступят на глазах. Хотел бы я сделать больше, — мысленно произнес он. — Хотел бы дать тебе возможность быть счастливым.

Вот бы у меня была сила, которая позволит тебе жить в лучшем мире.

Но все эти слова осели в голове, не найдя выхода. Все было по-прежнему: тепло, с которым Эрвин сжимал одну руку и холод, которым прожигало другую. Найл стоял молча, погруженный в свои мысли, пока охранники не начали стучать ботинками по каменной кладке пола, приближаясь к камере. Кажется, даже им стало неловко от этой тишины. — Я буду помнить тебя, Эрвин Смит, — прошептал мужчина на одном дыхании, прежде чем отступить назад и повернуться к командиру Разведкорпуса спиной. Не оглядываясь, он вышел из камеры, оставляя Эрвина наедине с удивленным охранником. Ноги несли по лестнице с поразительной скоростью, ступеньки мелькали под ногами, и он очнулся лишь когда оказался совершенно в другом коридоре перед совершенно другой группой солдат, которые играли в кости и карты. Найл прошел мимо них, не удостоив даже взглядом, и нырнул в темноту прохода, продолжая сжимать в руке последнее желание своего друга.

* * *

В момент, когда охранники вытолкнули Эрвина наружу, Леви уже стоял там, скрытый тенью от возвышающейся над ним арки здания. Яркий солнечный свет вызвал у Смита болезненный стон. Пришлось закрыть глаза, но через мгновение у него отняли даже эту роскошь. Солдаты-сопровождающие очень спешили, и явно не собирались ждать, пока Эрвин приспособится. Мужчину безжалостно толкали в спину, и затекшие ноги невольно двигались вперед. В какую-то секунду командир Развдкорпуса чуть не споткнулся и был в шаге от позорного падения на главной площади Сины. Но, к счастью, ему удалось сохранить равновесие и, главное, достоинство. Толпа определенно потешалась бы над ним, глотающим пыль и получающим удары от охранников, которые только и ждали, чтобы насладиться беспомощностью Смита. — Эй, вы. Осторожнее, — внезапно раздался громкий шепот, и, приоткрыв один глаз, Эрвин увидел Леви. Аккерман обернулся и прожигал охранников взглядом ледяных серых глаз. К его величайшему удовлетворению солдаты тут же отпрянули и сглотнули от неловкости, бормоча несколько пустых угроз. Тем не менее, Эрвину достался еще один удар в спину, после чего бравые войны вернулись в ряд полицейских, которые ожидали на обочине соседнего переулка. Смит позволил себе ухмылку, которая плавно перетекла в довольную улыбку. Ему было приятно видеть ярость, что проступила на их лицах. Но он упивался этим зрелищем недолго. Место, в которое их привели, было очень просторным. Эта площадь была свидетельницей каждого крупного мероприятия, которое устраивала королевская семья: дни рождения, праздники, казни. Здесь могли уместиться тысячи людей, и сейчас, кажется, на каждом сантиметре мощеной камнем земли стояла нога любопытного жителя. Люди прижимались к барьерам, которыми окружили виселицу. Она, словно виновница торжества, гордо возвышалась посередине площади. Жердь украшали две петли, и все замерло в ядовитом предвкушении. Сам Эрвин приходил сюда лишь однажды. Это было много лет назад. В тот день он был свидетелем казни главы церкви, которая поклонялась титанам. Тогда он едва ли переступил подростковый возраст, и это событие оставило неизгладимый след в памяти: Смит до сих пор отчетливо помнил то, как бесновалась толпа, и то, как в этого священника летели различные вещи. Его называли монстром и требовали, чтобы Ад преподнес ему вечную агонию и страдание. — Думаешь, они будут бросаться в нас помидорами не смотря на голод? — внезапно спросил он с легким смешком, пристально наблюдая за человеком, который неспешно поднимался по лестнице на специально установленный помост. В его руке был увесистый свиток. В глаза тут же бросился герб, который красовался на пурпурной мантии, а с губ слетела горькая усмешка. Рейсс. — Понятия не имею, — пожал плечами Леви, стоящий рядом. — Люди звереют, когда чувствуют кровь и смерть. — И правда. Между ними снова повисла тишина, и единственным звуком, который доносился до ушей, стал голос королевского советника. Он воодушевленно перечислял их с Леви преступления, а толпа то и дело взрывалась негодованием. — Эти чертовы идиоты действительно довольны лапше, которую им вешает на уши королевская семья, — с горечью пробормотал Аккерман. Эрвин повернул к нему голову, оглядывая. Теперь он мог видеть Леви так близко впервые с момента, когда его самого отправили в нокаут в тронном зале. Затем была долгая череда часов в сырой и темной камере… Но Аккерман совсем не изменился. Он никогда не менялся. На его лице с момента их последней встречи не появилось ни единой морщинки, а на подбородке — ни одного волоска. Взгляд был по-прежнему жестким, решительным. Даже в грязных и разорванных лохмотьях он сохранил себя. Эрвин кожей мог чувствовать этот мягкий свет, который лишь он один был способен разглядеть. За спиной Леви действительно развивались свободолюбивые крылья, и, если хорошенько прислушаться, Смит мог бы услышать, как свежий ветер лениво треплет их перья.

<center>Он был прекрасен.

</center> — Жалеешь о чем-нибудь? — тихо спросил командир, получая в ответ любопытствующий взгляд. — Жалеешь, что последовал за мной? В ответ Аккерман лишь моргнул, не отводя взгляда, а затем на его губах появилась легкая улыбка. От этого сердце в груди Эрвина застучало чуть громче и чаще. Улыбки эти были словно девятое чудо света — безумно редкие и удивительно красивые. И даже теперь, когда стрелки часов неумолимо сокращали время, которое им суждено провести вместе, он получил одну из них. — Неужели я выгляжу так, словно жалею о чем-то? Ты на старость лет поглупел..., — так же тихо ответил Леви. В его глазах цвета дымки отражался солнечный свет, словно это были зеркала, в которых даже Эрвину было место. — К тому же мне досталось неплохое кольцо, на что мне жаловаться? Без лишних слов, Аккерман приподнялся и прижался губами к губам Смита. Металлические кандалы, которыми была стянута шея, коротко щелкнули друг о друга, и впервые за сегодняшний день Эрвин ужасно пожалел о том, что его рука плотно скована цепью за спиной. Вот бы протянуть ее, прижать ближе к себе, обнять… — Какого дьявола вы двое творите? Пошевеливайтесь! — внезапно раздался крик одного из солдат, и Смит почувствовал, как пара сильных рук оттягивает его назад, подальше от возлюбленного и его мягких, теплых губ. Другой охранник в свою очередь оттаскивал самого Леви. Всего на мгновение у Эрвина мелькнула мысль о том, что нужно бороться. Нужно освободиться любой ценой, спасти Леви и сбежать. Но он снова встретился с взглядом серых глаз и уже через секунду силился понять, что же ему шепчут губы любимого. Однако, солдат не терял времени и надел на светловолосую голову мешок. Весь мир погрузился во тьму. Это было последнее, что увидел Эрвин. Но вплоть до финальной секунды он не сожалел об увиденном. Даже когда охранники подтолкнули его вперед. Даже когда он почувствовал удар в грудь и услышал неистовый крик толпы. Даже когда шею начал стягивать крепкий узел веревки… Единственное, что стояло перед глазами — Леви, улыбающийся ему и произносящий одними губами:

Люблю тебя. Скоро увидимся.

* * *

— Эй, Эрвин. Просыпайся. Схватив ртом воздух, Эрвин резко распахнул глаза. Перед глазами — серый потолок. Понять, где он, что происходит и который сейчас час, было проблематично. Пришлось моргнуть и оглядеться, натыкаясь на встревоженный взгляд карих глаз, над которыми на лоб свешивалась светлая челка. Человек, стоящий перед ним, обладал весьма крупной фигурой. Через несколько секунд Смит, наконец, почувствовал, что мозг начинает работать и приоткрыл рот. — Майк, — прохрипел он, замечая облегчение на лице товарища. Пришлось неуверенно улыбнуться, а затем снова перевести взгляд на потолок, устало потирая глаза. Но как только пальцы коснулись уголков глаз, командир застыл. Он медленно отвел руку и с удивлением обнаружил маленькие капли, которые остались на пальцах. — Ты плакал во сне, Эрвин, — тихо объяснил Майк. — Все в порядке? Мужчина продолжал смотреть на свою ладонь, не отвечая. Остатки сна, такого яркого и четкого, всплыли в сознании и вызывали теперь множество эмоций. Смит не был уверен, что может с ними справиться. — Обе руки на месте, — выпалил он, краем глаза замечая, как Майк нахмурился. — Мне приснился странный сон… Будто я потерял руку в бою, а потом… умер. В ответ раздался тихий вздох. — Мне тоже иногда снится собственная смерть. Но это всего лишь сны, они далеки от реальности. Эрвин в ответ лишь ухмыльнулся и уже открыл было рот, чтобы ответить, но дверь каюты резко распахнулась, и в проеме показался очень взволнованный, чем-то возбужденный Найл. — Всем приготовиться, скоро выступаем! Следующая секунда прошла в ошеломляющей тишине, а затем помещение взорвалось радостными возгласами. Солдаты вскакивали, безжалостно трясли за плечи спящих товарищей, хватали снаряжение и одевались. — Скоро выступаем, — просто повторил Эрвин, медленно садясь на кровати и чувствуя хлопки по спине, которыми щедро одаривал его Майк. — Полагаю, ты наконец-то встретишься с этим Либерте лично. Как думаешь, какой он? Иногда мне кажется, что он на самом деле — старый ворчливый кот. — Честно говоря, я не знаю, чего ожидать от человека, который использует в качестве кодового имени слово «Либерте»*, — рассмеялся Смит в ответ. — Но в нем, определенно, что-то есть. (* в оригинальном тексте используется слово Liberté — в пер. с фр. «свобода»). — Ладно, просто постарайся не умереть, договорились? Иначе нам будет очень проблематично договориться с ним. Ты, по всей видимости, один из немногих, кто знает по-французски больше пяти слов. — Так точно, так точно. На этих словах, в последний раз дружески хлопнув Эрвина по плечу, Майк встал и вышел из каюты. Ему тоже предстояло собрать походную сумку и одеться. Смит же остался сидеть здесь, рассеянно уставившись на свою правую руку. Для верности он несколько раз сжал и разжал кулак и сердито покачал головой, заставляя себя сфокусироваться на предстоящем деле вместо того, чтобы обращать внимание на глупый сон. Пусть тот и был до жути реалистичным. Они готовились к этому событию уже несколько месяцев. Эрвин лично часами сидел перед рацией, пытаясь связаться с местными силами сопротивления, стараясь уточнить каждую деталь. Нельзя было допустить ни единой ошибки. План высадки должен быть безупречен. — Нормандия.., — прошептал он чуть слышно, перекатывая на языке это слово. Бег адреналина по венам становился все отчетливее, сердцебиение начало ускоряться, а призыв к сражению и битве за себя и будущее всего человечества заставлял кровь стучать в ушах, отчеканивая военный ритм. Смит поднялся на ноги, вытащил свою сумку из под кучи вещей, которые скопились в каюте за время путешествия, и начал снаряжаться. Собирая все необходимое, он сам не заметил, как мысли снова вернулись к злополучному сну. И внезапно Эрвина осенило. Несколько мгновений он удивленно смотрел на стену перед собой, а на лице расцвела легкая улыбка. Это был просто сон, в нем присутствовали люди, которых он знал. Но главная странность была в другом. Промычав тихо, блондин закрыл глаза и попытался представить себе мужчину невысокого роста. Того самого мужчину, которого он любил больше всего на свете в этом сне. Он никогда не видел этого лица. Но определенно слышал голос.

У Леви и Либерте он был один на двоих.

И даже стоя здесь, окруженный голыми стенами и предвкушая решающую битву, которая с каждой секундой, с каждым покачиванием судна на волнах становилась все ближе, Эрвин не мог не улыбнуться этому поразительному открытию.