Единение

У Вэнь Кэсина тонкие пальцы. И волосы белые, что изморозь. И хрупкая шея. И горячий, почти обжигающий в этом холоде рот. Он смотрит на Чжоу Цзышу поплывшими, чернющими от возбуждения глазами и шепчет: – Я хочу этого. Хочу в себя. Хочу внутрь. Пожалуйста, А-Сюй. Позволь мне впустить тебя. Соединиться до конца. У Чжоу Цзышу от услышанного заходится сердце. И руки – сильные уверенные, ласкающие с умелой легкостью руки – начинают трястись. Потому что это не просто "в себя" и не просто "внутрь", а "в себя" и "внутрь" в самый первый, блядь, раз! Ни у кого из них этот секс не первый. У них и друг с другом это не посчитать даже какой уже раз. Но чтобы соединиться. Чтобы впустить. Чтобы вот так вот сразу и до конца... У них обоих бывали мужчины. И женщины бывали. И пары. Они умели брать. Умели пользовать. Умели трахать. А отдаться за тридцать лет ни разу не целомудренной жизни никто из них так и не попробовал. Чжоу Цзышу не требовал такой любви. Чжоу Цзышу был готов провести вечность, толкаясь в рот и руки. Какая разница, к каким отверстиям и практикам привыкло неумное тело, когда душа взлетает к небесам от самой примитивной близости. От запаха. Вкуса. Звуков. Жара. Вэнь Кэсина. Ему не нужно было большего, но стоит Вэнь Кэсину это большее озвучить, разум взрывается разноцветными огненными вспышками. Желания, конечно же. Душного и сладкого. Горячего и жадного. Почти стыдного. И страха. Совершенно, блядь, примитивного. В первый раз может быть больно. Хотя и не должно. И некомфортно. Тоже не должно, если все сделать правильно. И жутко. И... – А-Сюй, – зовет его Вэнь Кэсин и Чжоу Цзышу понимает, что молчит уже неприлично долго, – все будет хорошо. Ты же знаешь, как надо. Ты же тысячу раз это уже делал. Чжоу Цзышу хочется возразить, что вовсе даже не тысячу. Что откуда ты вообще это взял, глупый-глупый лао Вэнь. Ведь было не так и много. Ну, много, ладно, но уж точно не больше, чем у тебя. Сказать ему ничего не дают. Его целуют. Ему стонут в рот. Об него бесстыдно и так возбуждающе трутся. Раскидывают в стороны ноги. Демонстрируют себя. Пихают в руки темно-желтое (и откуда только взялось на горе) ароматное масло. Его руки дрожат. Пузырёк едва не выскальзывает. Чжоу Цзышу подцепляет зубами крохотную пробку и сплевывает её куда-то в месиво смятых ханьфу и простыней. А Вэнь Кэсин улыбается. Смотрит, на его, блядь, Чжоу Цзышу, смущение и улыбается. Как какой-нибудь сытый, довольный жизнью лис. Или кот. Или... – Я так счастлив, – выдыхает он, легко приняв первый палец, – так рад, что не успел никому себя вручить, А-Сюй. Что хоть здесь я тебя дождался. Чжоу Цзышу тоже счастлив. Доверию. Расслабленному лицу под собой. Тугой, шёлковой, влекущей, манящей, сводящей с ума плоти. Внутрь начинает хотеться почти невыносимо. Чжоу Цзышу не понимает, как умудрялся обходиться без такой нужной, необходимой, полной близости до этого. Как мог думать, что ему будет достаточно рта и рук. Как мог отказываться взять своего (своего!) лао Вэня. Первый толчок – короткий и неторопливый. Второй – ещё короче первого. Чжоу Цзышу сдерживает себя. Не позволяет сорваться, войти до конца, начать безумно и рвано двигаться. Его сердце – всполошившееся, счастливое, глупое-глупое – колотится в груди совершенно, блядь, оглушительно. Его пальцы скользят по чужой коже. Волосы стекают и змеятся по собственной. Чжоу Цзышу хорошо. Так хорошо, что можно умереть. И воскреснуть тоже можно. И снова умереть. И... впрочем, в отличие от вот такого вот близкого секса, они оба такое уже проделывали. Даже смешно. Нет, не смешно. Наивно. Искренне. Нелепо. Какие же они оба нелепые. Бывшие главы чего-то там. Взрослые люди. Бессмертные. Боящиеся, блядь, секса. Чужой боли боящиеся. Непривычных ролей. Стесняющиеся. Нерешительные. Будто им есть еще чего смущаться друг перед другом. Будто после того, как их души намертво сплавились в горниле печи Арсенала, им еще есть, что друг от друга скрывать. Он толкается снова. Длинно. Быстро. Разом и до конца. Вэнь Кэсин отзывается громким стоном и сбивчивыми перетекающими один в другого бесконечными "А-Сюй-А-Сюй-А-Сюй". Он так красив. Громок. Несдержан. Открыт. Наконец-то, блядь, целиком и до конца честен. Его можно брать тягуче и медленно. Можно брать жадно и быстро. Можно грубо. Трепетно. Вэнь Кэсин примет что угодно, и что угодно ему понравится. Потому что это он. Потому что это они. И Чжоу Цзышу все входит и входит. И споро, и плавно. И нежно, и жестко. И ритмично. И... Его губы ищут губы. Соски. Запястья. Колени. Ступни. – Люблю, – шепчет он, – люблю, люблю, лао Вэнь, люблю... Мир тонет в чем-то остром, звенящем и оглушительном. В громком крике Вэнь Кэсина. В финальном рыке Чжоу Цзышу. Они разъединяются – неохотно и медленно, чтобы снова сплестись, но уже по-другому. Голова Чжоу Цзышу покоится на груди Вэнь Кэсина. Пальцы сжимают пальцы. Сердца – каждое в своей груди – бьются как одно. – Я тоже хочу. – не удерживает слов Чжоу Цзышу. – Тебя в себя. Целиком. Внутрь. – Знаю. – Вэнь Кэсин целует его в макушку. Конечно, он знает.